Стихи о любви

Наталия Дилакторская

«Нерифмованною строчкой
вышью песни о любимом…»

СТИХИ о ЛЮБВИ

Предисловие
(от составителя и редактора будущего сборника стихов, внучатой племянницы автора)

Наталия Леонидовна Дилакторская (1904-1989) – писательница, поэтесса, редактор, офицер Советской Армии, военный журналист. Родилась на Русском Севере, в старинном городе Тотьма Вологодской области. В литературной среде она осталась известна исключительно как детский писатель и редактор. Лирические же стихи Наталии Леонидовны совершенно никому не знакомы. Это и понятно: после того, как она заступилась за М.М. Зощенко на разгромном собрании Правления Союза писателей в августе 1946, ее долгие годы не печатали. Но хорошо, хоть не арестовали… К рукописям своих неизданных произведений она по понятным причинам больше не возвращалась. Незадолго до своей кончины Наталия Леонидовна попросила когда-нибудь опубликовать ее стихи и передала мне четыре маленьких записных книжечки. Публикация тогда не смогла осуществиться. Впоследствии, уже после кончины Наталии Леонидовны, я разбирала архив писательницы (домашний и в Пушкинском доме), знакомясь с ее дневниковыми записями, письмами и отдельными рукописями. Удалось найти другие замечательные лирические стихи, а также пояснения к истории их создания, что позволяет сейчас сделать публикацию в полном объеме и открыть читателю новую грань литературного таланта Н.Л. Дилакторской. Лирических героев было трое. Наибольший по объему цикл стихов посвящен композитору Н.М. Стрельникову, с которым Наталия Леонидовна сотрудничала в довоенном ТЮЗе и к которому испытывала нежные чувства неразделенной любви (Николай Михайлович был женат). Вторым героем был Касим Шамильевич Дауров, военный инженер, с которым судьба свела Наталию Леонидовну в годы войны на Ленинградском фронте. Здесь сохранилось всего одно прекрасное стихотворение в жанре военной лирики и немного информации из архива, что позволяет говорить о нем как об очень достойном человеке. И третьим героем был неизвестный человек, пожилой, житель Ленинграда, вероятно, работавший в области военной науки. Имя героя, которому было посвящено эссе о любви и подборка стихов, осталось неизвестным: часть архива писательницы была утеряна при переездах, при жизни она не упоминала об этом человеке. История их встречи и причина расставания неясна. Всё, что удалось найти и систематизировать, не должно оставить равнодушными любителей красивых лирических стихов. К тому же, представляется возможность познакомиться с искрящимся печалью и юмором ненавязчивым оттенком северных поэтических ноток в любовной лирике Наталии Леонидовны, человека искреннего, доброго и вместе с тем очень сильного и требовательного к себе. Удивляет то, что в стихах нет ни капли ревности, эгоизма, нет и жалости к себе, а есть только желание радоваться за любимого человека, любоваться им и желать ему добра. В подборку вошли как произведения высокой лирики, так и бытовые зарисовки, стихи с оттенком дневниковой записи, эссе. Что-то исключать не хотелось. Пусть читатель примет жизнь поэта такой, какая она была.

Оглавление
1. Предисловие
2. Я встретила его… (стихи, посвященные композитору Н.М. Стрельникову (1927-1938)
3. Где ты сейчас, Касим? (стихи, посвященные воину Касиму Даурову, 1944 г.)
4. Я его нисколько не виню… (стихи, посвященные неизвестному, 1947-50 гг.)
5. Послесловие

Я встретила его…

стихи, посвященные композитору Н.М. Стрельникову (годы написания, примерно – 1927-1938)

Николай Михайлович Стрельников (1888-1939), юрист и композитор, работал зав. музыкальной частью и дирижером в довоенном Брянцевском ТЮЗе, куда была распределена на педагогическую работу после окончания Герценского педагогического института Наталия Леонидовна. Встреча и чувства, возникшие к композитору, описаны в ее дневниковых записях тех лет, дневник хранится в архиве Тотемского городского музея и есть надежда на его публикацию. Стихи сохранились на отдельных листочках (архив ИРЛИ РАН) и в четырех крошечных записных книжках. Пришлось изрядно потрудиться, разбирая сложный, подчас очень плохо читаемый почерк. Некоторые стихи были не дописаны. Размышляя над архивом, мы решили привести здесь стихи высокой лирики вместе со стихами описательными, сюжетными, некоего «дневникового» характера, поскольку интересен не только высокий слог (Наталия Леонидовна была ученицей С.Я. Маршака и вместе с ним занималась переводами Шекспира и иными классическими произведениями), но и вся композиция в целом. Нельзя не отметить, что после интернет-публикации в 2012 году подборки стихов Наталии Леонидовны ко дню влюбленных, пришел восторженный отзыв от ученого-русиста из далекой Японии, господина Кикуя Дзимма. Он выразил надежду, что стихи эти когда-нибудь увидят свет… (рисунок на афишке «Холопка» – Н.М. Стрельникова).

Эпиграф:

Aus meinen großen Schmerzen

      mach ich die kleinen Lieder

                             (Heine)

Вы мне сказали днем,
Что все мои стихи
Наклеили в альбом…
* * *
(вместо предисловия)

Пусть Ваша солнечная яркая душа
Поймет (единственное, что хочу!),
Что в черном острие карандаша
Печаль ненужных, но глубоких чувств,
Что мне не жаль презренья Ваших рук,
Доверить огорченья черных строк.
Вы – мой нелюбящий жестокий друг,
Но друг, который был и не жесток!
апрель 1930

*   *   *
Что правит миром, диалектика иль рок?
Во всяком случае, мое призванье, как то 
Потоком сбивчивых и никому не нужных строк
Переоценивать свершившиеся факты.

*   *   *
Задорно щелкал соловей,
Свистел, горлил и тириликал.
Я шла унылою Сольвейг
По трепетавшим лунным бликам.

Я шла и думала о нем,
О безнадежно не моем,
О том, который пишет «шимми»
И на афишах ставит имя.

Я шла, и щелкал соловей
Своей незримой соловьихе.
Я не завидовала ей, 
Я только улыбалась тихо?

Я только думала о том,
О безнадежно «не моем»,
О том, что новый день был прожит,
А он мне стал еще дороже.


*   *   *
Еще четыре дня его я не увижу,
еще четыре дня в ночи и поутру
мне будет чудиться его печальный профиль
и сгорбленной спины усталый силуэт.
Мне тяжело, что медленное время
не ускоряет свой неспешный бег,
что чередой, неумолимо точной,
идет за полднем вечер, а не ночь…

*   *   *
Опять надвинулась тоска.
Опять, как громовой раскат,
Все ближе, ближе Смерть.

Она проходит в стороне,
Но в полночь четко слышен мне
Ее трехдольный метр.

Гремит. И снова не усну,
Пока… стихом не захлестну
Навязчивой тоски.

Стихом, нахлынувшим, как дождь…
Он унесет ночную ложь
На смятые листки.

*   *   *
Ах, зачем не воробьи
Песни серые мои?
Пролетели мимо, мимо б
К милому от нелюбимой.
Стукнули носами в раму
И сказали ему прямо,
Что четырнадцать ночей 
Предрассветных я встречала,
Что четырнадцать лучей
Предрассветных я встречала,
Что четырнадцатый день
Я горюю и тоскую – 
И что жизнь вести такую
Невозможно каждый день!
Что к нему приду я завтра,
Серых песен серый автор.
Пусть моей поверит грусти
И хоть на минуту впустит…
    P. S.: Не поверит: не знаком
    С воробьиным языком!



*   *   *
Он здесь. И в полутемноте
сказал четыре спешных фразы:
о двери, темах варьете,
о меди и о темпах джаза.
И он ушел. Он не придет.
Он будет говорить с другою,
с той, у которой алый рот
и брови черные дугою!
Мой рот кармином не покрыт,
и брови – не дугой, а кривы,
но сердце бешено твердит
рефрен (неверного!) мотивы:
«Он здесь. И в полутемноту,
быть может, он еще вернется…»
                         -
Невероятно глупый стук,
Когда у женщин сердце бьется!

*   *   *
Если первое рвется звено,
оборвутся и двадцать семь.
Если сказано слово одно,
будут сказаны все!
Если рвется радости нить,
не скрепить ничем!
Если любишь – нельзя разлюбить…
и зачем?

*   *   *
Чудеса не случаются в среду – 
Это постный, тоскливый день!
Понапрасну любовному бреду
Показалась знакомая тень!
В этот день – мигрень у фагота,
И у скрипки охрипший звук.
В этот день не приходит кто-то,
самый страшный недруг и друг.
Тот, кто может темой минорной
Буйной страсти зажечь огни,
Сделать белую ноту – черной,
Сделать белыми черные дни.

*   *   *
 «Крейслериана» и «Токката»,
как я любила вас когда-то
и как вас и сейчас люблю!
Но с самых первых чисел марта
один лишь «Реквием» Моцарта
проигрываю и пою.
И если поутру в клавире
я раскрываю «Диез ире»
и «Рекс тремендо» не боюсь,
то ввечеру, глотая слезы,
играю только «Лакримозу»,
баюкая немую грусть.
Не грусть! Очарованье смерти
глушу в полуночном концерте,
глушу, не в силах заглушить.
Печальный шепот «Лакримозы»,
Моцарт. И март. И эти слезы,
О, помогите жить!

*   *   *
Тот неулыбчивый, который на стене,
Остался там, печально спину сгорбив.
Вчера другой пришел ко мне
И сразу разогнал все скорби.
Он не ушел. Он тут, со мной,
Фотографически похожий!
Но все-таки он не живой
И многого понять не может!

*   *   *
Пощёчиной звучит ответ:
Мне больно, только я не плачу.
Ни слёз, ни ненависти нет – 
Всё это выглядит иначе.
Всё это как японский жест,
Символика косых кабуки,
Где звуки звонки, точно жесть,
И, точно змеи, гибки руки…
Я задыхаюсь в пустоте,
Я в лес хочу… в болото…в море…
Мне бы не слышать фразы те
О незаслуженном позоре.
Довольно театральных фраз
И лжи, и подлости довольно!
Хочу возненавидеть Вас…
Но только… это очень больно.

*   *   *
Не послала я привета
И стихи сожгла в плите.
А теперь пишу про это,
Да слова уже не те.
Те слова горели ярко
И рассыпались золой.
«Ишь, – сказала мне кухарка 
(У нее характер злой), – 
Нипочем спалили марку!»
«Разве? – Разве? – Ну и что ж?»
Отвернулася кухарка
И в кочан вонзила нож.
Грустно хрустнула капуста.
Я молчала. Я ушла.
Я взяла Марселя Пруста
Из зелёного угла.
Но чарующие фразы
Мне не пели, шелестя.
И, отбросив книгу сразу,
Шесть страниц перелистав,
Я пишу, пишу про это -
Про капусту, про плиту,
Про сгоревшие приветы,
Улетевшую мечту…

*   *   *
В прошедшем – вереницы фраз,
Стихи и разговор о Смерти,
По-новому звучащий джаз
И кляксы на моем конверте.
Неповторимость кратких встреч
И сумасшествия разлуки…
Движения сутулых плеч,
Его особенные руки.
Рисунок. Розы и стакан.
Оборванные телефоны.
Мучительный самообман
И горечь самообороны.
А в будущем – чему не быть,
Того, что было – не забыть!

*   *   *
Тот «он», который на стене –
Еще не улыбался мне.
Загадочно скрививший рот,
Он здесь со мной и не уйдет.
Тот «он», который не со мной –
Загадочен, но он живой.
Он улыбнулся мне в четверг,
А в пятницу меня отверг…
Но я не плачу, я грущу –
Заговорит – его прощу,
Но он живой… и он уйдет…
Ах, если бы наоборот!

*   *   *
1. Я встретила его, и вырвалось:
                                     (helas!)
«Уж снег, а я еще не разлюбила Вас».
А он сказал: «Я ухожу на “Cтрасти”»,
Нежнее, чем «прощай!» и холодней, чем «здрасьте!».
Я так огорчена, что впору лечь на плаху –
Он не поверил мне, он больше верит Баху.
Ах, старый мудрый Бах, бессмертный Иоганн!
Быть может, Ваш “Passion”, быть может, Ваш орган
И переубедят жестокого эстета?
Ах, мудрый старый Бах! Как тяжело всё это!

2. Предполагаемый ответ Баха
Он стар, он сгорблен, он плешив,
Он ходит, рот полуоткрыв,
Он пишет песни, но не Вам,
И он не любит жирных дам.

Дежурство №2.
Не подойду, не расспрошу никак –
Печальная, уйду обратно в темень.
Уйду и спрячу в серых табаках
Моей любви безвыходное бремя.
Увы! Печальнейшая из свобод – 
Избрать пути завоеванья сердца
И знать, что он – единственный мой – “тот”
Живет во власти доминант и терций…
Что серый, синий, желтый, голубой,
Влюбленно иль нелюбяще – едино –
Во-первых, оттого, что занять он собой,
А во-вторых – в любви предпочитает Фрину.

*   *   *
Он с ней в антрактах говорит,
А мне лишь улыбнулся косо.
Она похожа на гранит,
А я – на пьяного матроса.
Меня шатает, но не хмель,
А горечь аксиомы жуткой,
Что грёзы нескольких недель
Убиты взглядом проститутки.
Её уверенность страшна,
Её улыбка брызжет ядом.
Она красива, и она – 
Она становится с ним рядом.
А я, стараясь не смотреть
На темы чуждого дуэта,
Упорно думаю, что смерть,
Наверно, ласковей, чем это.

*   *   *
Я, безусловно, не права.
Уже сентябрь, туманы, холод.
И это вовсе не трава,
А войлок кнопками приколот.

Но цвет – тот, изумрудный цвет,
Который взволновал в апреле.
И пусть травы и вовсе нет,
Пусть войлок и электросвет –
Меня они сейчас согрели. ((вариант – взвинтили и согрели
Мне снова вспомнилась весна
Безумие снов и радость встреч…
<  >

*   *   *
Окно заплёвано дождем.
От огорченья посерело небо…
<  >

***
Эх, о горке прибаутку
Наш рояль не так поет.
Коль люблю, так без рассудку,
Дни и ночи напролет.

Коль на горке хорошо ль,
Не иди в долину.
Коли милую нашел,
Так зачем покинул?

***
Кляну свой безответный пыл,
Но дам очередное «браво»!

Нависший переплет стропил,
Соседка с взглядами удава,
Программа – скомканный портрет
С клеймом на лбу увековечен…
Холодный зал. Холодный свет,
Июньский, но холодный вечер….
«Известный» автор-дирижер
Приходит скромно, спину сгорбив,
И сразу в <>
Прорвались настроенья скорби.
Задорно загорелся спирт
В расплеснутых цыганских темах
И русско-европейский флирт
Пошел на обостренных темпах
Теплее стало… А сейчас
Любой ценою (в лимитрофе?)
Хочу Ваш заклейменный фас
Сменить на непорочный профиль.
4 июня 1929
*   *   *
Дала злосчастно – черный «Ундервуд»,
Дала «Скапена» алую хламиду.
А он не знает даже, как меня зовут,
Дает в отцы мне Диомида.
Смешно. А вновь бессонна ночь,
И в предрассветном хаосе иллюзий
Рассвет весны, и он – таким, точь в точь,
Каким он был при расставаньи в ТЮЗе.
Забыть! Но властен шепот вен,
И кто умерит голоса артерий?
Я не люблю трагикомичных сцен,
Я не ищу скандалов и истерик.
Я не хочу, как нищий на углу, 
Ловить презренье брошенной подачки.
И я пытаюсь, спрятав горе вглубь,
Карандашом, а не слезами строчки пачкать…

Но… прогудел проснувшийся трамвай,
Мелькнул восход оранжевой прошивкой.
И можно верить, чтобы отрывать
Календарей вчерашние ошибки.
И оторву, и встану – пусть не врут,
Что огорчения ночами длятся.
Сегодня «Том», а завтра «Ундервуд»,
И будет он, и буду я смеяться.
Пусть он не остановит острым «Not»,
А лишь воспитанно и холодно пропустит.
Я не одену горечи ярмо,
Я не хочу бессонницы и грусти.
Хочу поверить снова в чудеса,
Что только для меня проснулось солнце
Что, может, завтра подойдет и сам,
Отбросит все мучения бессонниц.
Ну и не завтра – скоро Новый год – 
12 месяцев и новых дней без счета
И (не обдумано и очень безотчетно)
Я снова верю в солнечный восход! 


                        -
*   *   *
Вас не за что ругать, маэстро,
Ведь самым ценным кажется мне в Вас
Не звучность Вашего оркестра,
Не сочность опереттных фраз;
Мне ценно то, что я в Вас чую
Мятежность, смелость, мысли взлет.
И если Вас хвалить хочу я,
Зачем желать наоборот?

*   *   *
В стебельчатый поклон цветочного гонца
Последнюю включаю передачу.
Моим восторгам нет конца,
И только об одном я плачу – 
Я плачу лишь о том, что очень худо
Звучит стаккато «Ундервуда».

PS. Специалисты уверяют всех упорно,
Что виновата тут волторна».
(июнь. Прощание
«в рифму»

*   *   *
Отчаянье, бессонница, тоска – 
Вот одиночества унылая программа.
Ах – жизни режиссерская доска
Не менее, чем театральная, упряма.
Премьеров нет! Нелепая Изгур?
Нет! Век ансамбля, а не человека.
Но неотступнее, чем смерть, стоит в мозгу
Вопрос о людях девятнадцатого века.
Клянуть! Кого? Любовь или века?
Иль этого с бездонными глазами,
Чья так особенно волнующа рука,
Кого упорно называет память?..
Иль эту ночь, прилипшую к окну,
Как часовой в «глазу» острожном?
Нет! Никого сейчас не прокляну,
Тая в отчаянье мечту о невозможном.
Мечту, несбыточную, как для травести
Немыслимо играть Джульетту – 
Что… «здрасьте» чередуется с «прости»,
Что за зимою встреч – настанет лето.
 (февраль)

*   *   *
Историки и журналисты
И объективны, и речисты.
Я, на свое большое горе,
Не журналист и не историк.
И лишь узнав, что в слабой мере
Вы знать хотите о премьере,
Решаюсь (за вчерашний день)
Послать Вам пробный бюллетень.
 
Намечен четко «Дружный ход»
На шесть часов. Седьмой идет,
К восьмому подползают стрелки,
Но экстренные переделки,
Хоры, ремни, мосты и ноты
Подзадержали темп работы.
Ура! Договорились как-то
И начинают третьим актом.
Погашен свет. Вступают трубы,
Но Брянцев обрывает (грубо!)
«Все это было слишком длинно».
Ему с улыбкою невинной
Ответ [  ]  был дан:
«Чуть-чуть увлекся барабан».
Но с увлеченья барабана
С последовательностью странной
Слез ремень с мельничных колес,
Неверно раскрывался мост
Не в тон смеялась детвора,
Актерам помешала петь
Обильно всыпанная медь
И obligato до утра
Etc., etc., …
Сбежала я до 10-ти.
Шесть делегаток по пути
Что с ним? И отчего Клейсон
В афишу вписан, а не он?
Что с ним? И грустные глаза
Когда отправились назад…
А как же хор? 
А как же май?
(услышано, одобрено,
продолжение следует)

*   *   *
Не стихи пишу пока –
Разве это стих?
Что-то вроде дневника,
Средство от тоски.
В перемученном мозгу
Неотступно «он».
Помолчать! Да не могу
(вредный перт-уклон?)
Правой, левою рукой// Вывожу своей рукой
Всё одно и то ж.
Как бы новою строкой
Вырвать эту ложь?
Как бы в сердце заглушить
Неумолчный стук?
Хоть пиши, хоть не пиши –
Всех милее друг!
Недруг? Друг? Быть может, враг?
Даже «враг» – вернее!
А судьба моих бумаг
Строчками чернеет…



*   *   *
Судьба поспешных обещаний
быть неисполненными ввек.
Увы! – не в силах человек
не только быть творцом звучаний,
но каждой дуре анемичной
их переписывать вторично!

весна 1928
(после просьбы о 4-х тактах кантаты)


*   *   *
Но, женщины, у вас каприз один:
Вам нужны те, которым вы не нужны!
                                                        (А. Фет)

I know I love in vain, strive against hope;
Yet in this captious and intensible sieve
I still pour in the waters of my love
And lack not to lose still. Thus, Indian-like,
Religious in mine error, I adore
The sun that looks upon his worshipper
But knows of him no more. 
                                                  (Шекспир)

Люблю не солнце я, а человека,
Который больше женщины капризен:
То пишет песню мне и шлет доверия порыв,
То хлещет (больно!) запрещением забот.
Во многом виновата я, бесспорно…
Перезабыла много запятых
И, очевидно, в говоре природном
Есть что-то чуждое воспитанным умам.
Иначе – он давно, давно бы понял,
Что я люблю, не требуя расплаты,
Что «обязательства», «счета» мне так же чужды,
Как и любви неискренней каприз.
Так радостно любить и верить в человека,
Что хочется сказать ему об этом,
(Что, исторически – неверная ошибка,
Обычно это после смерти узнают).
Он рассердился… Милым и любимым!
О, для него способна я на жертвы – 
Перестаю звонить по телефону
И не скажу ни слова о любви…
Но если б мог он искренне поверить,
Как радостно любить и нелюбимой,
И сколько есть очарования и ласки
В его беспомощно-суровой воркотне!
30/IV30.
*   *   *
Я понимаю творчество поэтов:
Бессонной ночи призрачную темь,
Унылый ритм дождей печальных
И рябь нахлынувших журчащих строк.
Унылый Гамлет – строчки на бумаге,
Чернилом вписан и бессмертный Лир.
И «Одиссея» хитроумных песен
Составлена из человечьих слов.
Я понимаю, отчего художник,
Завидев огненно-цветущий мак,
Берет палитру, кисти или краски,
Чтоб закрепить уверенно навек.
И облаков заоблачные вихри
Он смог своим остановить штрихом,
И дать для Лувра трепетный привет
Загадочно-безбровой Джиоконды.
Я понимаю песни комара,
И робкий свист несмелой коноплянки,
И заунывный северный напев,
И дикий гвалт восточного базара.
Но я не знаю, как же музыкант
Разгадывает эти песни жизни?
Умеет в спутанном клубке
Найти начала и концы мелодий.

Прекрасны, истинно прекрасны стихи!
Чудесны, истинно чудесны картины!
Но, крепко скованные переплетом рам,
Они пригвождены к земле и человеку.
А музыка – ее не прикуешь
Она – единая, которая свободна,
Она единая, которая летит
От стоптанной земли к далеким звездам.
Сент. 1928.

ИЗ ЦИКЛА «Фернандо»

I. Песни Олальи
Не знаю, я или не я ли,
Но подтверждает бытие
Клавир, открытый на рояле,
Где имя внесено мое.
Ведь для того, чтоб жить на свете,
Довольно радостной мечты,
Что, может статься, песни эти 
Споешь когда-нибудь и ты?
                     ---

II. (ответ)
«не сказала даже взглядом, 
языком немым любви»
                 ( Фернандо)

Я люблю тебя, Фернандо!
Я люблю, ты не ошибся.
Но зачем меня упреком
О безмолвии клеймишь?
Вспомни, как на перекрестке,
В день весеннего прощанья,
Я тебя остановила…
Эту полночь ты забыл?
А когда в блестящем скерцо
Закружились хлопья снега –
Разве я не прошептала,
Что не в силах разлюбить?
А когда зимой суровой
Ты сказал мне о приязни,
В тот же день своей балладой
Я дала тебе ответ.
Трижды я тебе сказала,
Трижды убедилась горько,
Что в твое большое сердце
Наглухо закрыта дверь.
Думаю, что не открою
И четвертым перепевом,
Что словами серенады
Не зовешь меня к себе…
Но поверь хоть напоследок,
Что такого нету моря,
Чтоб волною налетевшей
Смыть сейчас мою любовь.
Я хотела бы, не скрою,
разлюбить сегодня ж утром,
Но такого нету солнца,
Чтобы сжечь мои мечты!
И такого нету ветра,
Чтоб развеять мои думы – 
Все одни, одни и те же – 
О тебе, любимый мой!
И тебе лишь не сказала
(Да поверишь ли и ныне?),
Что пыталась не однажды
Променять тебя на Смерть!
Я люблю тебя, Фернандо,
Я люблю, ты не ошибся.
Но в клавире нет Олальи,
Не вписала я ответ.
И даю его сегодня,
В это солнечное утро – 
Хочешь – верь и улыбнись мне,
А не хочешь – разорви!
PS
И, наверно, только камнем,
Немогильным и тяжелым,
Заглушу я в глупом сердце
Светлых чувств водоворот.

III. 
Нерифмованною строчкой
вышью песни о любимом,
неоконченным узором
разукрашу мягкий шелк:
яркой киноварью – встречи,
темной сепией – разлуки,
и сквозистою мережкой
полуночные мечты.
Этих песен покрывало
брошу я на перекрестке:
пусть счастливую находку
первый встречный подберет.
Если это будет мальчик,
он прибьет гвоздями к палке,
если девочка, то кукол
в покрывало завернет.
Если девушка поднимет,
или юноша влюбленный,
то оденут покрывало 
на свидание любви.
Пожилые люди – спрячут
и на черный день схоронят,
а старик с улыбкой доброй
всем покажет на пути.
Но уверена я, все же,
что поднимет покрывало
тот, кто первым на рассвете 
выйдет с солнцем говорить.
Этот кто-то – мой любимый,
только он встречает солнце,
только он поднимет утром
незаконченный узор.
Он поднимет покрывало,
он мою узнает руку,
разгадает все разлуки
и мечты мои прочтет.
Он рассердится, я знаю,
постучит в мое окошко,
назовет меня «неряхой»
и шелка мои вернет.
И уедет он, не зная,
что затем и вышивала,
чтоб увидеть на рассвете
его милое лицо!
           (март, после Лонгфелло)
                   
IV. Четыре странницы
Четыре странницы
пришли на мой порог.
Четыре странницы
моей внимали песне.
Четыре странницы
язвительно и зло
шептали про того,
кого люблю я.

Сказала первая:
– Когда б тебя любил,
он был бы здесь
и вечером, и утром.
А у второй
между гнилых зубов
завязли сплетни 
глупые о порче.

Сказала третья
то, что он жесток
и никого не любит 
в этом мире.
А у четвертой
(с заячьей губой)
он оказался 
лживым и трусливым.

Я отвечала
сразу четырем:
 – Вы говорили,
но не о Фернандо.
Я не узнала 
ни одной черты,
я не узнала
ни одной улыбки!
Вы о себе
шептали мне сейчас,
о четырех 
           озлобленных 
                        старухах.

Четыре странницы
собрали в складки лбы.
Четыре странницы
поджали крепко губы.
Четыре странницы,
зловеще замолчав,
ушли с порога
в голубые дали.
        А я могла наедине
            продолжить песню 
                        о любимом!
                       

Где ты сейчас, Касим?

(стихи, посвященные Касиму Шамильевичу Даурову, год написания 1944)

Это имя совершенно не было нам известно при жизни Наталии Леонидовны. Но вот неожиданно нашлась открытка со стихами… Пришлось провести небольшое расследование, чтобы уточнить, кто же был этот Касим. Перебирая архив тёти в Пушкинском Доме (неразобранные 11 коробок, где все лежало вперемешку), я нашла отдельные листочки с записями о Касиме, письма. Пересмотрела письма в моем домашнем архиве. Материала сохранилось очень немного, но разрозненная информация складывалась в единый пазл.
Судя по записям, Касим Шамильевич Дауров происходил из многодетной семьи. Имя его матери – Фатимат (так можно судить по персонажу из неопубликованной поэмы «Последний перевал). Он, был, скорее всего, адыгеец – об этом можно судить по эпиграфу и цитате, написанной на адыгейском языке. Они встретились в годы войны, Касим был на 10 лет младше. Служил на Ленинградском фронте. Касим проживал некоторое время в комнате Наталии Леонидовны на Кировском, – вероятно, уже после снятия блокады. Об этом свидетельствуют две записки бытового характера: они вели совместное хозяйство. Любопытно, что на родине Касима проживала некая Катерина, молодая женщина, влюбленная в него. Можно, кончено, предположить, что стихи на открытке были написаны Наталией Леонидовной от имени той самой Катерины. Однако, вряд ли это так. Письмо, отправленное Катериной на адрес воинской части, не застало адресата и было перенаправлено на Кировский 26/28. Из этого следует, что Касим официально известил воинскую часть о своем местопребывании, возможно, и регистрации. Маловероятно, что мужчина и женщина, все-таки не совсем пожилые и не связанные родственными узами, будут просто так жить под одной крышей… Далее. В двух письмах от племянника Наталии Леонидовны Станислава (на тот момент ему было 9-10 лет), находящемся в эвакуации на Украине, отмечается благодарность «дяде Касиму» за помощь. Станислав, мой отец, вместе с родителями выехал из блокадного города в марте 1942-го года на Северный Кавказ, потом находился в эвакуации и семья терпела крайнюю нужду, голодала. Наталия Леонидовна разыскивала семью брата и, как только нашла, стала материально их поддерживать. Как видим, к этой помощи благородно присоединился и ее друг и, вероятно, гражданский муж Касим. После окончания войны Касим Даурович уехал к себе на родину, где ждали отец с матерью, братья и сестры из его большой семьи и, возможно, та самая Катерина. Письмо 1947 года от Касима Наталии Леонидовне носит тон формального характера – он пишет ей на «Вы», с официальным холодком, и подписывается «Ваш сын Касим». Нужно понимать, что в годы войны по закону военного братания это было официальное уважительное обращение на фронте к любой старшей женщине. Найденное письмо, пусть и свидетельствующее о разрыве отношений (впрочем, это закономерно: человек вернулся на родину и остался с семьей), все же позволяет утверждать, что Касим не погиб на войне и вернулся к мирной жизни, воссоединившись со своей семьей, которая его дождалась с фронта. А к Наталии Леонидовне у него остались добрые дружеские чувства. О многом могут говорить отдельные записки, клочки бумаги и старые ветхие письма, как замечательно, что все нужное подчас сохраняется.

I.	Где ты сейчас, Касим?
(эпиграф на открытке адыгейском языке)


Дождь хлещет. Крупный дождь. Заплаканные стекла.
На небе муть. Темно. И каплют слезы с крыш.
Где ты сейчас, Касим? Увы! Тебя нет около…
Но в жалобах дождя мою тоску услышь.
Вот ветер зашумел. Рванул сильнее раму,
По крыше, как «игыбз»*), над головой стучит.
А сердце так болит! Разбередило рану,
И только о тебе я думаю в ночи…
А может быть, у вас такое же ненастье,
И вздутая река волной бьет в берега?
А может дан приказ твоей понтонной части
Наладить переправу под огнем врага?
И может в полутьме измокшими руками
Ты закрепил сейчас последний скользкий болт…
О дождик! Не шуми над нашими реками,
Где возле переправ идут бойцы вперед.
Ты им завесой стань. Ты их укрой туманом…
Пролейся полосой над логовом врага!
И дождик мне в ответ шумит бесперестанно,
Как будто «Хо–ро–шо» чеканит на слога.
Но я убеждена: салют московский снова
Победу возвестит на Н–ском рубеже!
Хочу скорей обнять горячего, шального,
Совсем не моего – и моего уже…
18/VII 1944
Ленинград

*) – песня-плач

Я его нисколько не виню…

стихи, посвященные неизвестному лирическому герою, время написания 1947-50 гг.

Эта подборка стихотворений и эссе сохранилась, во-первых, на отдельных листочках с пронумерованными стихами, от 1 до 32. Другие стихи взяты из одной записной книжечки, где написано «Из дневника 1947». Имени адресата нет. Кому же они могли быть посвящены? Это никак не Николай Михайлович Стрельников, он скончался еще до войны. Это, разумеется, и не Касим – подчеркивается преклонный возраст и седина человека («седое солнышко»), а ведь Касим на 10 лет младше Наталии Леонидовны. Кто же был этот Загадочный адресат? Стихов довольно много. Вряд ли тут стихи «из прошлого», записанные по памяти: в них говорится о свиданиях, связанных с работой, причем, работой не музыкального плана, а исторического или военного. Свидания «на свежем воздухе» со Стрельниковым сложно себе представить – они каждый день виделись в ТЮЗе, да и созванивались, и могли прийти друг к другу в гости. Этот момент отражен также в дневнике Наталии Леонидовны. Но тогда кто из подруг мог назвать ветерана войны, женщину на 5-м десятке лет «Наташка»? Здесь что-то девчоночье, так могла бы поступить молода особа. Возможно, я ошибаюсь. Какая совместная работа объединяла ее с неизвестным визави, и что за «детали» они припоминали, о чем она расспрашивала на этих свиданиях? До конца этот ребус не разгадан. Для нас возможен ответ в послевоенных творческих интересах Наталии Леонидовны – она собирала материал для своих новых литературных произведений, об этом свидетельствует, например, ее анкета (обращение в 1947 году в партархив) – собрать биографическую информацию о партизанах, героях войны, для литературного произведения для детей. Увы, ее планам, к сожалению, так и не суждено было осуществиться. Также она готовила к печати поэму «Последний перевал», по неким историческим событиям, но там уже фигурировал Кавказ во временном промежутке от начала становления Советской власти до конца Второй мировой войны. Некий эпохальный сюжет. Намек на связь с этой поэмой есть в некоторых стихотворениях. Возможно, что ее консультант, ставший лирическим другом и героем стихов, помогал с подборкой исторической информации – Наталия Леонидовна любил конкретику и не терпела вымышленные, нафантазированные истории там, где жил и действовали реальные люди в реальном времени. Герой носит «серый френчик», он читает лекции студентам, работает возле Адмиралтейства, чтобы попасть к нему, нужны пропуска. «Друг во Мцхете», знавший адресата и упоминаемый в стихотворении №1 – известный ученый, садовод Михо Мамулашвили. Сохранилось порядка 150 писем, где он, в частности, по-доброму называет Наталию Леонидовну «Ленинградской Гремучей Змеей». Она сама в некоторых стихах называет себя «Змеёй». Почему именно так? Возможно, ответ дала бы подробная работа с письмами Мамулашвили, но мы не ставили такой цели. Можно лишь сказать, что об этом адресате наверняка знали ее близкие друзья на тот момент. Почему они прекратили отношения? Есть ли смысл задавать эти вопросы, и к чему они? Если судьба была не сохранить имя, а оставить лишь лирические стихи, так тому и быть. К сожалению, на все стихи удалось «расшифровать» до конца из-за трудного почерка. Поэтому здесь мы приводим выборочно то, с чем удалось справиться. Действительно, разобрать все строчки было просто нереально… Есть записи о «сплаве и тигле», о лекциях и студентах, о Мцхете – городом, где жил Мамулашвили. Сначала эссе и стихи «под номерами», большая часть которых имеет и название, потом выборочно – из записной книжки. Первое же стихотворение позволяет утверждать, что это не посвящение Стрельникову, чей день рождения 14 мая… Читатель может найти здесь какие-то ниточки логики, сделать вывод сам. Но пусть загадка останется загадкой, а стихи будут стихами, а не ключом к ней…

Из сборника 1947-52гг.
(эссе и листочки со стихами)

Как случилось, что человек, который до этого был уважаемым и просто милым – стал дорогим? Я отдаю себе отчет в этом! К паутине вежливой нежности и дружеского внимания, которой я была оплетена, прибавилось опрометчиво <> ощущение прикосновения нежных, бесконечно чутких губ… Легкого случайного поцелуя было достаточно, чтобы сердце упало в бездонную пропасть тоски! А потом – борьба с самой собой, боязнь принять случайность за действительность, жестокая борьба сердца и разума, дикой гордости и жажды человеческого тепла – страшный тупик сомнений, радость вспышек обиды, любви и надежд… Сказать? Но можно словам испугать еще не рожденные чувства. Молчать? Но иногда нет сил молчать, когда душат противоречивые чувства… Ждать? Может, надо ждать и суметь не испортить того хорошего доверия, которое уже есть – необычного по суровой искренности, бесконечно дорогого исключительной чуткости восприятия мира и… безнадежно слепого (увы!) во всем, что касается меня! Дни и ночи полны ощущения преддверия чего-то большого, что проходит около – может, коснется и тебя, может, как дальняя вспышка молнии – погаснет где-то вдали, озарив на миг жизнь далеким отблеском. Перед глазами – свет глаз, как зримо ощутимая невысказанная и может осужденная оставаться невысказанной теплота… Хочется писать стихи и говорить нежные слова, но боишься быть навязчивой и смешной... А это очень страшно, когда смеются над тем, что тебе дорого! Говорить нельзя! Писать? Все-таки писать! И при случае показать, как <> черновик, который был так взволнованно прочитан, и ничего не было сказано! Может быть, и нельзя ничего сказать? А можно только радоваться, что так горячо бьется сердце, и надеяться, все-таки надеяться, что тот – большой, умный и чуткий – услышит, какая кутерьма поднялась из-за одного его поцелуя. И поцелует еще раз, чтобы стало еще радостней жить?

 

1.
Когда грохочет в небе дальний гром,
Он к нам подходит эхом многократным.
Когда заходит смерть в знакомый дом,
Она напомнит след к былым утратам.
Жестокой памяти неизгладимый шрам!
Как тяжело и безнадежно это!
Мне грустно. И послать хотелось Вам
Немного слов печального привета.
Там далеко во Мцхете плачет друг.
И, может быть, больнее в мире целом
Тем, кто с дыханьем, сдавленным от мук,
Сам приходил в свой дом осиротелым.
21/IX 1951
Ночь

2.
Я его нисколько не виню –
Я сама попала в западню.
Я его поцеловала зря,
За любовь к другим благодаря.
Он ответил трепетно-сердечно
И с такой душевной теплотой,
Что, оставшись внешне безупречной,
Стала я внутри совсем не той.
Он звонит. То реже, то почаще.
Говорит: «Целую руки Вам». 
Но насколько лучше настоящий
Поцелуй, чем те – по проводам!
Я сказать намеком не умею,
А признаться прямо не хочу…
А влечет – обнять его за шею
И припасть на миг плечом к плечу.
И сказать… а может, и без слова
Он поймет, услышав сердца стук,
Что так хочется поверить снова,
Что нашелся настоящий друг!
Август 1951

3. Первая обида
Обида полоснула, точно плеть…
– Все кончено! – решила сгоряча.
Порву. Забуду! Лучше умереть,
Чем слышать вновь насмешки «палача»…
А он пришел аж к девяти часам
И ласков был, и, что важней всего,
Был так встревожен и взволнован сам…
Как я могла сердиться на него!
И поцелуй его был так хорош,
И так просил простить его и быть…
Уйти! Уехать! Разве тут уйдешь?
Пришлось решенье сразу отменить!
Но очень грустно. И в мои года
Так безрассуден в чувствах человек:
Решает в восемь – кончить навсегда,
А в девять – может вновь простить навек!
21-22/VIII. 1952

4. Лекарь
Он был мой лекарь поневоле,
Пересмотрел мои листки.
Легонько вылечил от боли
И надвигавшейся тоски!
Быстрее кровь пошла по жилам,
Забилось сердце веселей.
Весь белый свет стал милым-милым,
А может – лекарь всех милей!
Ушел он… Боже! Вот мученье!
Попробуй-ка с судьбой поспорь!
Мне так понравилось леченье,
Что новая напала хворь.
И эта хворь сильнее кори,
Сильней ангин и скарлатин.
И ту болезнь лечить – о горе,
Умеет лекарь мой один.
А мне и ничего не жалко
Чтоб стихла в сердце кутерьма!
В такую влипла перепалку,
Что, кажется, схожу с ума!
И по расценкам государства
Таких лекарств не продают.
Кто ж знал, что ждут судьбы коварства
И нас – уже седых старух!

И лишь одно мне остается:
Писать, писать, писать, писать…
А не поможет? Что ж, придется
Тревожить лекаря опять?

5. Мерзавка
Я прилипла к нему как пиявка:
Его губы слаще, чем мед.
Он шепнул: «Ох, какая мерзавка!»
И закрыл поцелуем рот.
Непонятные эти мужчины!
Сам трепещет, как пламя в огне,
А твердит: «Не давал причины!»
(Думать то, что был ласков ко мне!)
Ну а я? Я напропалую
Льну и льну к горячим губам.
Больше верю его поцелуям,
Чем непонятым льстивым словам!
1-2/IX ночь
(написано утром)

8. Четыре строки
Дождь льет. Все окна запотели.
Тоска и боль мне душу рвут.
Ушел. Не мог бы, в самом деле,
Заехать, хоть на пять минут!
Но мокнуть под дождем опасно,
И после лекций он без сил…
Я думаю – и я согласна,
Чтоб он хотя бы позвонил…
Порой я вижу (как воочию!) –
Лишь в полночь он домой придет.
Я думаю: звонить мне ночью ли?
Пусть лучше часик отдохнет!..
Затем, что, если в воскресенье
Он соберется навестить,
За всю тоску и потрясенья
Ему придется отомстить!
Решила – и картину мести
Я представляю… и брожу…
И чувствую: коль будем вместе,
Ему ни слова не скажу.
Так, остывая с каждой строчкой,
Я думаю, что соглашусь,
Чтоб он приехал даже с дочкой,
Но только пусть приедет… Пусть!
Но зла судьба, и, может статься,
Так занят на мою беду,
Что даже с ним и повидаться
Придется в будущем году…
И думала я: то, что благо,
Что существует в свете он,
Что есть чернила и бумага,
И слов нежнейших миллион…
И сердце радостью согрето,
И мир становится другим…
Как хорошо, что кто-то где-то
Мне показался дорогим…
5/IX 11.30. 11.45  вечер

9.
                    I.
Ну что ж, довольно? Может, хватит?
Не слишком ли высок тариф?
За повод для безумных рифм
Жить, как плясунья на канате?..
Неловкий шаг – и все долой.
Неловкий жест – и ты калека.
Иль жизнь другого человека
Растопчешь сломанной ногой…
Иду над бездной. Упаду?
Иной раз будто держат крылья,
Иной раз плачу от бессилья,
Но как лунатик – все иду…
Проснуться? Сбросить пелену?
Не верить шепоту артерий?
И как для чувств избрать критерий?
Не верить сказочному сну?
Но жаль… Беспамятство весны
Дурманит чувств неясных трепет.
Сорвет их вихрем? Иль скрепит
Поддержка друга? Неясны
Грядущих линий силуэты.
Паденье будет? Или взлет?
Канат натянут. Сердце ждет
И стонет: где ты? где ты? где ты?
А ты, виновник этих мук,
Мне сердце истерзал как коршун.
Молчит. И каждый день все горше…
Заволокло небес лазурь.
И небо плачет надо мной
Креплюсь… Как горло душит спазма…
Где взять мне мудрости Эразма?
Где взять достаточно сарказма,
Чтобы еще не быть смешной?
6/IX 9. 9-30.веч.

                      II.
Ну вот. Немного отлегло.
Прошел тоски моей припадок.
О ты, могущество тетрадок!
Как накипь, стряхиваешь зло.
Ужасно бешенство тоски!
Теперь прошло… Одна усталость.
Немного подождать осталось,
Часы свидания близки!
А не придет – побольше строк
Последним исчерчу графитом…
Но все ж печально быть забытым
За целый день. Немалый срок!

О ты, злодей голубоглазый,
Когда-нибудь тебе сполна
Твоя отплатится вина!
Шесть дней не позвонил ни разу!
6/IX 9-45

10.
Не всем терпеть такую пытку.
Не буду больше! Он неправ.
Не позвонил – пошли открытку…
Но пусть не душит как удав!
Не хочет знать? Пусть скажет прямо.
Боится чувств? Не допрошусь!
Но издевательства – ни грамма
Не допущу. Иль удавлюсь!
6/XI 10.40.

PS. Звонил. Приедет. Ждать два дня.
       Мрак или счастье для меня!?
7/IX

11. Мое торжество.
Кляни меня, но не забудешь ты
Ни этот день, ни нежные цветы,
Ни розовый огромный гладиолус,
Ни мой, тебя клеймящий, голос.
Когда ты слушал, весь оцепенев,
Моей тоски печаль, мой безудержный гнев…
Всем существом своим ты слушал те слова.
Я не могла молить, и я была права.
А ты хотел молчать, но все-таки в ответ
Блеснул в твоих глазах такой чудесный свет,
И прочитала я в молчании твоем,
Что ты был рад, что мы с тобой вдвоем.
И оттого молчишь, и оттого затих,
Что музыкой звучит в тебе мой гневный стих!
9/IX 8-45 

17.
   II.
Все кончено? А я богачка!
Я сохраню все эти дни
Щедра была судьбы подачка,
Ведь я и горе – мы сродни.
Но даже горе отступило,
И сны растаяли как дым.
На миг сомненье растопило
Осенним солнышком седым…
Конечно, жаль, что синей птицей
Мелькнуло счастье на лету.
Что даже и договориться
Я не могла начистоту.
Но редки в жизни эпопеи,
А больше одноактных драм,
А вот вести себя глупее…
И как тревожит свежий шрам!
Уж лучше в памяти горячей
Восстановить приметы дня,
Когда для глупой и незрячей
Светило солнце для меня!
Раз греет – греюсь, глаз зажмурив,
И молча радуюсь ему!
И все лирические бури
Здесь совершенно ни к чему!
Но легок и язык сравненья,
И сердце пело на беду.
Сама я вызвала сомненье
У счастья в нынешнем году.
И скрылось солнышко в тумане,
Седое солнышко мое,
И ветер в стекла барабанит,
И с криком кружит воронье!
Но я не дам суровым шквалам
Развеять этой ласки след.
Был кулуарно-небывалым
Осенний трепетный привет!
Пусть ветер с ног сбивает снова,
И тучи скрыли небосклон.
Решил меня не видеть он…
Проходит в жизни все, что ново.
Проходит? Нет! Какая чушь!
Еще не высохли чернила,
И есть карандаши и тушь,
И если был петит на счастье,
Его могу я сохранить
В моей, в моей всецело власти
Заставить счастье вечно жить!
Так зарифмую все объятья,
Чтоб и других вогнало в дрожь.
Ни радости не дам отнять я,
Не поцелуй не отберешь!
Не в нашей власти ход планеты,
Не поворотишь солнце вспять,
Но сами океаны где-то
Мы научились создавать!
И пусть ревут все штормы света,
И каркает все воронье!
Я устою – тобой согрета,
Седое солнышко мое.
14-15/IX 8-30 – 9-15 утра

18. Геройство
PS
Какое словоизверженье! 
Попалась бедная змея!
Дать, может быть, опроверженье,
Не я? Не я?

Не я пишу, моей рукой
Ведет другой, как будто душит.
Кто даст обоим нам покой?
Мне не писать, ему – не слушать?..
8.41. 15/IX

20. Ушиб.
Напрасно шла я в голубом
В его холодное жилище:
Как будто в стенку билась лбом,
И не дали копейку нищей.
Нельзя другому напоказ
Давать трепещущее сердце!
Он сел, не подымая глаз – 
Не дал и светом их согреться!
Он даже их закрыл рукой,
Чтоб я не разглядела взгляда…
Я понимаю, что покой,
Один покой ему лишь надо!
Быть может, он и сам не рад,
Что был несдержанным немного…
А, может, тут был виноват
Порядок дома чинно-строгий.
Конечно, там, в чужом дому
Где неприветливо-угрюмо,
Я б не должна читать ему
Свои трепещущие думы…
Вполголоса и кое-как,
Боясь, что вот ворвется что-то…
И вот опять на сердце мрак,
И стонет сердце безотчетно!
Да нет! Отчетливее боль,
Тупая, злая боль ушиба,
Как будто серенькая моль
Изгрызла, что сберечь могли бы!
Не надо! Ах, не надо мне
Идти, где путь прямей и колче!
И если крылья сжег в огне – 
Жить в одиночестве, и молча!
21-22/IX 
Ночь. Записано утром

22. Обогрей.
Я пришла в его холодный дом.
Мы сидели чинно за столом.
Были вафли, сливы «Клод Рэнэ».
Ах, зачем? Зачем все это мне?
У меня все плакало внутри…
Мне сказать хотелось: – Посмотри!
Я озябла. Плохо мне сейчас!
Обогрей меня хоть светом глаз!

Он молчал. И вдруг, в конце концов,
Он закрыл ладонями лицо…
Что ж хотел сказать мой визави?
Может, это было: «Не зови!»
Может, это было: «Отвяжись!
Не влезай, змея, в чужую жизнь!»
Может, это было: «Не теперь!
Подожди, помучайся… Поверь!»
Что ж то было? Мучаюсь три дня.
Не хотел глядеть он на меня.
До сих пор на сердце холод, дрожь…
Неужель ко мне ты не придешь?
Я озябла! Плохо мне сейчас!
Обогрей меня, хоть светом глаз!
23/IX 11 ч.веч.

24. За что он дорог мне.
Мне холодно. Вновь слезы на окне.
Я думаю: «За что он дорог мне?»
За то, что понимает с полуслова,
А иногда без слов,
За то, что так целует, будто снова
Вошла любовь.
За то, весь он трепет и сиянье
Глубин ума.
За то, что, глядя на него – вся ликованье
И я сама!
24/IX 9 ч. веч.

25. Если будет…
Если будет на диване сюзанэ,
Если будет занавеска на окне,
Заведу порядок если,
И подушку в мягком кресле,
Если комната в тепле,
Торт с орехом на столе,
Поцелуй не до греха
И ни одного стиха?

При человеке таком
Соберетесь вечерком?
24/IX 9.45 веч.

26. Когда он входит
Как передать очарованье это?
Он слышит слово. Слышит тишину.
И взгляд его – луч трепетного света,
Насквозь пронзивший теплую волну.
И этот свет играет сотней радуг,
И чуток, как скрипичная струна…
Я слышу это все! И рада!
Когда он входит, в комнате весна!

А я-то, я – болтливая сорока,
Кто втискивает счастье в мерку строф.
Молчи, поэт! Ведь не чеканят строки
Ни бурю чувств, ни зарожденья слов!..
А мне неймется! Ласковые руки
Впишу в строку, и трепет милых губ,
И эту тишину – по звону равной звуку,
И глуховатый голос, что мне стал так люб.
Бездонный взгляд. И серебро сединок,
И старую печаль (сего не излечу!)
И эту длительность упорства поединка – 
Пленительной борьбы разноречивых чувств!
24/IX 1 ч. ночь

29. Моя судьба.
Ждать? Ждать опять? Какая пытка!
Всю жизнь я мучусь и мечусь
От чувств своих переизбытка,
От недостатка чьих-то чувств.
29/IX

32.
Как я и знала – в расписанье дня
Не оказалось места для меня!
Не буду новых растравлять обид!
Всю гордость призову, какая есть.
Он мне о пятилетке – говорит.
Конечно: быть в строю большая честь!
Но почему шагать, топча других?
И отравлять другим рабочий день?
Мне тяжело! Но я не из таких,
Чтобы молить, ловить чужую тень…

Подачек не прошу. И жалости не жду.
Пусть не звонит ни в час, ни в два, ни в шесть!
Но если столько льет дождей в году,
Не веришь даже в то, что солнце есть!
Лишь стиснув зубы, дописать «Тайвен».
А на душе опять черней чернил…
Молчать? Молчать, не растравляя тем,
Не вспоминать его, и что он говорил…

Когда-то помогли мне жить Моцарт и Бах – 
Три фразы – мир сонат, кантат и фуг…
Когда рвешь розу, помни о шипах,
Не жди ответа от того, кто глух…
Немало было истин прописных!
Пора их вспомнить для того, чтоб впредь
Не возникал такой кровоточащий стих
И не вставала снова рядом Смерть!
Нет! Устою и все переборю.
Всё допишу и про Тайвен сдам в срок!
Ноябрь приходит следом октябрю
И скроет снег следы прошедших ног…
И только не пройдет глубокий новый шрам…
Помучит боль, что сердце жжет огнем…
Но вновь глумиться повода не дам!
И ни строки ему не покажу о нем!
11/X 11ч. веч.

Стихи из записной книжки

Вместо предисловия
Вы скажете – вот наважденье!
Подарок нежен, но нелеп.
Хотите, чтобы в день рожденья
Я от каракулей ослеп?    
   Ах! То, что выскажешь петитом,
То крупный кегель не вберет. 
Пускай нечитанным, невскрытым
Лежит дневник хоть целый год.
А вдруг придет за днем аврала
Припадок злость иль хандра,
Иль на приеме генерала
Не спать заставят до утра,
Иль после дьявольской работы,
Пока глаза сметает сон, –
Забавно будет Вам, что кто-то
Так безнадежно в Вас влюблен.
Вот ради этого мгновенья,
Чтоб обогреть в унылый час,
Дарю в день Вашего рожденья
Всё то, что думаю о Вас!
25/ XII

*   *   *
О счастье! Силы мне утрой
И подготовь к решительному бою!
Мой выдуманный из кусков герой
Сидел вчера живой передо мною.
И это не во сне и не в бреду.
30 июля в среду
Пятиминутную провел со мной беседу…
А я глядела в ясные глаза
И все сравненья старых строчек скисли…
В его глазах – не сталь, не бирюза,
А свет мальчишески-упорной острой мысли.
И весь он светится, как будто там в нутро
Осколок солнца вместо сердца вложен.
И весь такой, что рассказать хитро:
И осень прост, в вместе – очень сложен.
А срок судьбой мне дан до сентября!
Что ж? Умолять? Иль грызть зубами глотку?
О помогите! Неужели зря
Я Вас сюда тянула за решетку?
Нет! Чтоб живой с живыми говоря,
В мой стих вошли в моей всецело власти!
О горе! Горе! Как до сентября
Зарифмовать мне ускользающее счастье?!
31 июля. Ночь

*   *   *
Наверно ветер виноват,
Что то стряслось злодейство:
Позавчера дневник был взят
Ко львам Адмиралтейства.
Синело небо. И вода.
А ветер был неистов.
Он сам увел меня туда
От жирного танкиста.
Вел по хрустящим кирпичам,
Как по осколкам горя…
Навстречу солнечным лучам,
Навстречу ветру с моря.
Такой дул ветер от Невы,
Озорничал в лазури,
Что даже каменные львы
Глядели, глаз прищуря…
А ветер рвал из рук тетрадь,
Листая донесенья…
Старалась я запоминать…
Сегодня – воскресенье.
Должна я показать людей
И имена, и даты?
Вел Шестаков. Взрывал Мадей.
А пункты? А квадраты?
Как называется река? 
Ветьма была весною…
Ох! Те страницы дневника
Встают передо мною,
А ветер. Солнце. Кирпичи
И руки над тетрадью.
Над лбом застрявшие луч
В блестящей светлой пряди
И светлый взгляд его… Позор!
И мне, и всем поэтам!
Я представляю разговор,
Когда признаюсь в этом! 
– Но Вы – злодейка. Ради Вас
На ветряной скамейке
Я отдал жизни целый час!
– Да, – я скажу, – злодейка.
– и вы дневник мой голубой,
Не дав мне сна-покоя,
Держали собственной рукой?
– Да, собственной рукою.
– И я спросил: «Глядите вы»
Какой ответ вы дали?
О, сжальтесь, каменные львы,
Вы многое видали!
Шло возле вас немало встреч,
Свиданий много было.
Но ведь впервые шла здесь речь
О документах тыла!
Шепните солнышку тому,
Что носит серый френчик,
Сама не знаю почему
Пел ветер, как бубенчик!
А держишь счастье в голубой
Потрепанной обложке – 
Как до конца владеть собой?
Не обалдеть немножко?
И, несмотря на страшный стыд,
Приду к нему с поличным.
Быть может, он меня простит
И… не доспит вторично.
16/VIII

*   *   *
Он мог зайти на несколько минут,
А день был хмур, и ветер лют
(не так, как в воскресенье!)
И сад совсем не Летний, а осенний…
И, как назло, издалека
Гурьбою плыли облака,
И точно снег, куда глаза ни кинь,
Белели торсы каменных богинь.
Известно, что богини Греции и Рима
Швырялись ветром, были в курсе бурь.
Стоят в безделье. Мне ж необходимо
На час, на полчаса лазурь!
Поближе предо мною на аллее
Архитектура высилась, белея.
Я к ней: – У вас рука ловка!
На часик разгоните облака!
Но к животу прижав свой каменный чертеж
И циркуль приподняв за каменную ножку,
Она с одной из самых кислых рож
Смотрела на дорожку.
Невдалеке белело сладострастье.
– О помогите мне! Несчастье!
У вас такой лукавый глаз.
Пусть небо улыбнется хоть на час!
Но сладострастный свой храня покой,
Прижавши локтем каменную птицу,
Она своею каменной рукой
Свою ж чесала ягодицу
И, придавив дельфина каменною пяткой,
Поговорить не пожелала с ленинградкой.
Окаменев от горя тоже,
Я села… с посиневшей кожей,
Вся сизая, как кочерыжка.
И вдруг! Он! Он! Бежит почти вприпрыжку.
Не повернув к богиням взгляда,
Ко мне торопится. Ах, как была я рада!
Не знаю, сколько я ему сказала слов
Про горы, годы и про львов,
И что нужны связующие нити…
Он согласился: – Позвоните!
– А если дождь?
– Ну что ж! 
       Звоните в дождь! – и он добавил тише –
Найдутся в Ленинграде крыши!
И он ушел. Истек лимит минут. 
Вновь день был хмур, и ветер лют.
Но сердце пело.
И я не утерпела.
Я подошла туда, где, как и раньше,
Бесчувственные мерзли истуканши
И им сказала, поглядев ехидно:
– Что, слышали? Небось, завидно?

*   *   *
Была подруга. И она
Сказала мне: – Наташка!
Ты несомненно влюблена.
Переживаешь? Тяжко?
Я рассмеялась: – Ерунда!
Нет места для печали –
Еще мне не за все года 
Припомнил он детали…
И все пока не расспрошу…
– А кончится работа?
– Тогда дать мне я попрошу
Малюсенькое фото.
И буду вечером и днем
В любые дни недели
Смотреть и вспоминать о нем,
Какой он в самом деле…
– Нет! Фото он тебе не даст! –
Она вскричала в злости.
Тогда шестьсот шестнадцать раз
Ко львам отправлюсь в гости.
А за шестьсот шестнадцать дней…
Она сказала: – Дура!
Но я не стала спорить с ней,
Ее характер хмурый.
И ей понять напрасный труд,
Как вдруг могу запеть я
И радость десяти минут
Хранить десятилетья…
Как знать, что будет через год!
Но мне сдается что-то,
Хоть «нет» сказал он, но найдет
Малюсенькое фото!
А этот крошка-талисман,
Пока бы сил хватило,
Сквозь бури, грозы и туман –
Как солнышко б светил он!
Ну, будь что будет. А пока
Одной довольно точки:
Подругам злым из дневника
Нельзя читать ни строчки!
27/VIII

*   *   *
Четвертый день горюю и тоскую.
Ах, в непогоду жизнь мне нелегка!
Четвертый день, мир цепью атакуя,
Упрямо в небо лезут облака!
Всё небо стало серым, сизым, черным.
И ни клочка не видно синевы!
Я позвонить ему могу бесспорно
И попросить свиданья у Невы.
Но и она волной свинцово-мутной
Сегодня хлещет, точно ведьма зла.
Конечно, встречей, даже двухминутной
Я всю точку бы выверить могла!
А может не поверит он в страданья…
Ведь он не любит ни дождей, ни гроз!
А может, на мольбу свиданья
Он мне ответит: – И без Вас промерз!
Нет! Позвонить ему я не рискую
 Не поддамся ветру-палачу!
Четвертый день горюю и тоскую, 
Но промолчу!
31/VIII

*   *   *
Просто сердце разрывается,
Столько навалилось бед:
Поезда не подрываются,
Не свалить машин в кювет,
Путь чекиста весь с коростами,
Весь в проплешинах проблем…
Я стараюсь. Но не просто мне
Рифмовать удачу всем!
И уж самое печальное:
(Просто с горя волком вой!)
В путь-дорогу, в Ялту дальнюю
Уезжает мой герой!
7 машин и 2 диверсии,
Снег, пожар и два моста…
Точной рифмой иль инверсией
Обеспечу им места?
А свидание… срывается…
Он уехал брать билет.
Просто сердце разрывается,
Столько навалилось бед!
Но не дам я сердцу трескаться!
Если буду я жива – 
Каждый день в теченье месяца
Буду подбирать слова!
Отупенье, исступленье,
Вдохновенье ль суждено –
Но ни строчки сожаленья –
Решено!
5/IX

*   *   *
– Болен, болен! – шуршали ветви.
– Болен, болен! – чеканил дождь.
– Болен, болен! – злорадствовал ветер, –
Только ты к нему не придёшь.

Горевала я до рассвета
У заплаканного дождя.
– Где ты, счастье-солнышко, где ты?
Скрыла дом дождя пелена.

Пал на город туман непролазный,
Потускнел и померкнул свет.
Дорогой ты мой, ненаглядный!
Не с кем, не с кем послать привет!

*   *   *
Не хочу ни бубен, ни треф!
Дайте карту червонной масти!
Как здоровье его? Как шеф?
Как мое промелькнувшее счастье?
Но суровей всех на земле
Встретил ревностью тайн блюститель:
На вопросы о короле –
Отвечает «<нет>» заместитель.
И глаза горько ждет слеза.
Не ждала я такой напасти.
Как король? А суют туза
Самой черной пиковой масти.
Болен! Болен! Лежит король.
Может, там продрог у решетки
Как секретный узнать пароль
Чтоб о нем говорили сводки?
Как пробить в недоверье брешь
Заместителю вытащить жилы?
Как узнать – почему и где ж
Заболел ненаглядный, милый?

*   *   *
Такое горе и тоска!
Кто мог предчувствовать заранее?
Но он не любит пропуска,
Я не могу просить свиданья.

Звонить? Чтоб сжалился на миг
И к черной подошел решетке?
Но исчертили весь тайник
Узоры галочьей чечетки…

Завален снегом Летний сад,
Богини в деревянных будках.
Сосульки мерзлые висят
На голых сучьях в промежутках.

Позвать туда, где снег и лед,
И грустный крик голодной галки?
Но он, во-первых, не придет,
А, во-вторых – и звать мне жалко!

Совсем недавно был больной.
Тащить на холод и простуду?
Пускай порыв тоски шальной
Сама расхлёбывать я буду.

Но галок, галок как унять,
Чтоб не дразнились, не кричали.
Им, чернохвостым, не понять
Грусть раздирающей печали.

Что им? Кричат и вертят хвост,
И смотрят вбок лукавым глазом…
А снег тяжел, пушист и толст,
Ишь, сколько навалило сразу!

Не скоро стает он… Увы!
И ждать придется мне до лета
Той неоконченной главы,
Незавершенного сюжета.

*   *   *
Декабрьский мрак невыносим,
И долго солнца не дождаться!
Сегодня краешком косым
Оно пыталось к нам прорваться.

На миг, позолотив стволы,
Блеснуло на оконных рамах.
Но слишком, слишком много мглы
В декабрьских утренних туманах!

И, от бессилья покраснев,
Ушло, дорогу дав ненастью.
И помрачнел чугунный лев,
Зевнув своей промерзшей пастью.

Эх ты, покрытый снегом зверь,
Чего ты испугался, замер?
Не знаешь, где оно теперь,
То солнце – с ясными глазами?

А лев и глаз не повернул.
Лишь, свой хребет напрягши зябко,
Он вместе с гривой утонул
Под белой снеговою шапкой.

А ветер начал дикий пляс
На стенах, снегом побеленных…
Невыносим декабрь для нас, –
Для всех поэтов и влюбленных!


*   *   *
И ветер рвал шинель, и с ног валила вьюга,
И на пути сугробы намело.
И намерзавший снег, как белая кольчуга,
Казалось, в сердце заморозил все тепло,
Как будто все вокруг в неистовстве свихнулось,
И почва ускользала из-под ног.
Но все ж в тот вечер я домой вернулась,
Пришла на огонек.

Но было и трудней! На жизненной дороге
Лавины неудач обрушивался шквал,
И лед предательств в кровь мои изранил ноги,  
И человек чужой дыханье отравлял.
И ночь отчаянья так грудь клещами сжала, 
Что пулей иль петлей влекло свести итог!
Но вспомнила о Вас… и продолжала
Идти на огонек.

*   *   *
Дарили мне истерзанные души,
(и этих душ был целый караван!) –
Тот разговор, когда стал голос глуше
Коснувшись самых наболевших ран.
Давали мне рождающийся трепет
Эскиз картин и песен первый вздох
Мне доверяли то, что завтра слепят,
Что скульптор сам назвать еще не мог.
Но никогда нигде никто из них
Мне не помог <> чеканный стих!
<>

*   *   *
Сколько мощи имеет слово!
Даже Вы бессильны пред ним
Захочу я – и Вас, чужого
Назову дорогим, своим!
Ничего, что лишь черной тушью
На бумаге лежат слова,
Что другому покажется чушью
То, чем я сегодня жива.
Ничего, что два слова эти
Никогда не скажутся вслух!
Но ведь Вы живете на свете –
Прошлогодний бесплотный дух.
Если плод 
Дал реальных вол
Чер…
Соберу все осколки 
Всех улыбок    изгибы





*   *   *
Я шла по лужам с тем, другим,
Кто первым был звеном поэмы.
Я шла и говорила с ним
На нас волнующие темы.
И неизменным был рассказ
О Вас!

Темнела подо льдом Нева,
Как будто с тяжким сном боролась.
Так были искренне слова,
И так проникновенен голос,
Так ободряюще крепка
Рука!

Я шла и думала: а вдруг
Мне суждено идти до гроба…
Что <> же <> друг? 
По темным лужам иль сугробам
Со мной вдоль берега Невы
Шли Вы!
3/II

Послесловие
Выполняя последнюю просьбу Наталии Леонидовны, я не могу не сказать, что ее мысли и чувства на пороге перехода в иной мир все-таки окончательно обратились к тому самому дорогому для нее человеку, который оставил добрый и неизгладимый след в душе. Это композитор Николай Михайлович Стрельников. Его портрет кисти художника Соколова висел над овальным столиком в комнате на Кировском. Она не пожелала раскрыть тайну личности Загадочного адресанта, ничего не говорила и о Касиме. Но о Николае Михайловиче вспоминала всегда с глубокой сердечной теплотой. Говорила также, что был в ее окружении один достойный человек, испытывавший к ней глубокие нежные чувства, но его чувства к ней были неразделенными. По итогам работы над письмами из писательского архива Наталии Леонидовны можно утверждать, что этим человеком был ее учитель и друг Виталий Валентинович Бианки. Однако, на это счет по понятной причине не было написано ни одного стихотворения…