Рассказы о войне были написаны в годы ВОВ, представляется, что в 1944 г. Записи рассказов сохранились в черновиках и были обнаружены в архиве ИРЛИ Пушкинский дом. Елена Дилакторская (Суланга), разбирая архив из набросков и черновых зарисовок, восстановила и отредактировала все тексты. В 2025 г книжка была издана в Санкт-Петербурге.
Будицкий всегда любил лошадей. Поэтому он и пошёл в конную разведку. Ему нравилось пробираться в тыл врага, налетать как вихорь, рубить на всём скаку… Но однажды осколком мины убило под ним лошадь и ранило его самого. Два дня полз Будицкий, пробираясь к своим, прятался в стогу сена, полз в кустах около реки… и дополз. Его подобрали и увезли в госпиталь. Рану вылечили, но теперь у него плохо гнулась нога, и он уже не мог быстро вскакивать в седло. Тогда ему дали чёрную кожаную сумку и сделали письмоносцем части. И ещё ему дали лошадь.
Это была мохнатенькая сибирская лошадка с взлохмаченной чёлкой и взъерошенными боками.
— Да то ж не лошадь, а репейник! — говорил Будицкий. Как он её ни чистил, ни скрёб — лошадка оставалась такой же растрёпанной и лохматой.
Но это была смышлёная, выносливая и храбрая лошадка. Она не шарахалась от встречных машин, не боялась воющих мин и сама поворачивала к железнодорожной насыпи, где были врыты землянки штаба.
До штаба Будицкий вёз почту на лошади, а потом разносил пешком по части. Осенью они быстро проезжали с лошадкой по широкому шоссе. Но когда наступила зима, лошадка вдруг начала спотыкаться в пути. Правда, воронок от снарядов на дороге появлялось всё больше и больше, но лошадка спотыкалась не из-за воронок. Их она хорошо умела объезжать. Просто у лошадки стало меньше сил. Ведь это была самая трудная и голодная зима. Ах, какая трудная и голодная!
Воевали под самым Ленинградом, и город был отрезан от всей страны. Ни поездам, ни машинам нет пути в город. Самолётам и то трудно пролетать! В Ленинграде голодали и дети, и взрослые. Плохо ели красноармейцы. Откуда ж взять силы?
Будицкий похудел и осунулся. Но больше всего он горевал о своей лохматой лошадке. Она слабела с каждым днём.
— Эх ты, коняга-бедняга, попала в передрягу, — гладил её Будицкий по запавшим бокам. — Нет тебе поправок без овса, без травок.
Но ни овса, ни травок негде было взять, не было и сена, и лошадка жевала одну солому, да разве той насытишься?
Однажды Будицкий доехал до штаба, оставил лошадку под земляным навесом и пошёл разносить письма. В этот день письма были бородатому миномётчику Сизову, весёлому веснушчатому сапёру Конову, у которого веснушки не сходили даже зимой, и товарищи прозвали его Конопаткиным, разговорчивому повару Ермолину и разведчику Иголкина.
С Иголкиным Будицкий не раз бывал вместе в разведках. Иголкин был его первый друг. Будицкий хорошо знал, как давно не получал Иголкин писем, как беспокоился о маленьком сынишке Юрке. Письмо пришло из дома, и Будицкий заранее представил себе, как обрадуется Иголкин. Он заглянул в землянку разведчиков и крикнул:
— Серёга!
Но Серёга не откликнулся, а разведчики сказали, что Иголкин назначен в боевое охранение — на самый близкий к врагу участок. Он должен был вернуться только утром.
Лежать письму до утра? Письму, где было, наверное, и про Юрку, и про всё другое? Нет! Этого нельзя было так оставить.
И Будицкий отправился туда, где сейчас находился Иголкин.
Он прошёл, согнувшись, по широкому ходу-траншее, ползком пробрался по узенькой канавке — ходу соединения, и вошёл в окоп. Окоп был глубокий, с высоким земляным накатом (по-военному он назывался бруствер) — хорошей защитой от пуль. А наблюдали за немцами и стреляли из выложенных камешками и обломками рельс отверстий — амбразур. Иголкин стоял около такой амбразуры и не слышал, как подошёл письмоносец.
— Серёга! — шепнул Будицкий.
Иголкин вздрогнул и обернулся. Он улыбнулся, увидев Будицкого, и совсем просиял, когда тот протянул ему письмо. Иголкин схватил письмо и стал читать.
Ну, конечно, это было очень хорошее письмо! Иголкин так крепко сжал руку Будицкого, так горячо шепнул: «Спасибо!»
Но говорить тут было нельзя. Очень близко стояли немцы! Надо только смотреть и слушать.
Иголкин снова подошёл к амбразуре. Вместе с ним подошёл и Будицкий.
— Помнишь? — шепнул Иголкин, указывая на кусты.
Ещё бы! Это ведь те самые места, где они не раз бывали в разведке. Скрываясь в этих кустах, он полз, когда его ранили. Эту речку переплывал, а это — Будицкий даже ахнул от удивления — всё ещё стоял тот самый стог сена, в котором он прятался осенью. Какое это было сухое сено, как оно щекотало шею, забившись за ворот шинели… Теперь же стог, покрытый белой снеговой шапкой, находился как раз между нашими и немцами.
Эх, какое хорошее сено пропадает даром!
Будицкий вздохнул. А потом вдруг вспомнил что-то и задумался. Постоял так немного, неожиданно улыбнувшись своим мыслям («А почему бы и нет?»), и пополз обратно из окопа. Лошадка ждала его. Она радостно замотала головой, услышав шаги Будицкого. Он укутал её потеплей попонкой, приговаривая:
— На врага всё лихо! Спи, коняга, тихо. Вздумал думу скрытно… а, может, будет сытно?
И снова лошадка мотнула головой, будто поняла, что он задумал и говорит.
Весь вечер Будицкий был очень неразговорчив.
А утром пришло письмо командиру части.
— Можно мне до командира? — спросил Будицкий дежурного. И сам вручил письмо командиру.
Командир взял письмо, но письмоносец не уходил. Он стоял — черноглазый, вихрастый и такой щупленький, что огромная чёрная сумка была чуть не вдвое его шире. Стоял и переминался с ноги на ногу.
— Ну, что? — спросил командир.
— А у меня до Вас просьба, товарищ командир, насчёт вверенной мне животинки, — сказал Будицкий.
— Какая? — поднял брови вверх командир. Потом выслушал его и от души рассмеялся: — Ладно!
Будицкий разнёс всю почту и зашёл к разведчикам.
— Опять письмо? — вскочил Иголкин, увидев друга.
— Теперь мой черёд, — сказал белобрысый верзила Кофтиков.
— Письма пишут, а у меня до вас дело есть, — ответил Будицкий, — насчёт моей четвероногой. Командир даёт разрешение, а будет ли ваше сочувствие?
И он стал рассказывать, что задумал.
Разведчики удивились. Такого ещё не бывало. Ну и ну!
Потом весело подмигнули Будицкому.
— А попробуем! — протянул с улыбкой Иголкин.
— Валяй! — одобрил Кофтиков.
— Поможем! — добавил Лютиков и сжал кулаки. А своими кулаками он мог гнуть подковы. Такой он был сильный!
И все трое заговорщицки кивнули головами.
Через день Будицкий, как всегда, привёз почту и поставил лошадку под навес.
— Не балуй! — сказал ей строго. — Поздно приеду.
И правда: он разнёс все письма, но не вернулся в штаб. Он пошёл по траншее, мимо землянок, где жили сапёры, стрелки и миномётчики. И сапёры, стрелки и миномётчики удивились — куда это идёт Будицкий без чёрной сумки? В самом деле, он шёл без своей сумки, но зато нёс три тонких жердины и длинную верёвку. А за ним следовали разведчики — Иголкин, Кофтиков и Лютиков. Все четверо шли молча, но глаза у них были весёлые, а на лицах играла задорная улыбка.
Уже начинало темнеть — ведь зимой темнеет рано. И когда Будицкий и разведчики дошли до боевого охранения, стало почти совсем темно. Будицкий надел белый маскировочный халат, взобрался на край окопа и пополз на животе прямо к немцам. Он полз и тащил с собой жердины и верёвку. А его друзья остались в окопе.
Сначала им было чуть-чуть видно запорошенные снегом кусты, замёрзшую речку и даже стог сена под белой снеговой шапкой. Они едва различали на белом снегу белую фигурку Будицкого. Но потом совсем стемнело. И совсем ничего не видно и не слышно! Недаром Будицкий был раньше разведчиком. Он умел ползать так, чтобы его никто не слышал и не замечал. А места ему знакомые, да и мин здесь мало.
Шло время. Друзья, в ожидании Будицкого, стали потихоньку поклёвывать носом… Но вот, совершенно неожиданно, над самым бруствером вдруг показалась голова в белом капюшоне. Разведчики встрепенулись, сна как не бывало.
«Кто идёт?» — чуть было не крикнул в темноту Иголкин. Но тут же признал друга.
— Держи! — сказал знакомый голос. И Будицкий протянул разведчикам конец верёвки.
— Вот напугал! — шепнул Кофтиков.
— Давай, ребята! Чего время терять?
План есть план! Все трое ухватились за верёвку и потянули. Что-то хрустнуло, что-то зашуршало… Странные звуки нарушили ночную тишину.
И вот спросонья закричали немцы: — Хальт! Хальт! Стой!
Немцы пытались понять, что это за звук, откуда он, и что вообще тут происходит у них под самым носом!
Застрекотал автомат. Затем яркие немецкие ракеты взлетели в воздух. Ракеты были красные, зелёные и жёлтые и освещали всё вокруг. Была видна речка, кусты вдоль неё, снежное поле, узкая тёмная полоска леса вдалеке. Был виден и стог. Очень ясно виден. Но вот дела — стог сена, сам по себе, зачем-то полз по снегу прямо к русским! Немцы протирали глаза, совершенно ошалев от такой неожиданной картины…
От ракет стало совсем светло. Видно как днём и речку, и кусты. Но всего виднее — стог. Он подъезжал к окопу русских всё ближе и ближе.
Изумлённые немцы громко орали и били по стогу автоматными и пулемётными очередями. Но тот упрямо продолжал ползти.
— Хальт! — не унимаясь, ошарашенно вопили немцы и стреляли как бешеные.
А стог всё уползал и уползал. И вот, наконец, он оказался на краю окопа.
— Добра волокуша! — сказал Кофтиков.
Из-под сена торчали углом связанные жердинки — на них-то и подъехал стог.
— Не земляк мне часом будешь? В нашей стороне по болоту так сено тянут.
— Так разве ж не болото? — процедил сквозь зубы Будицкий. — И черти лютуют.
«Черти» лютовали так, что всё небо стало огненным.
— Посвети, посвети, — шутил Лютиков, стаскивая сено в окоп. — Чтобы ни клока не оставить! А то впотьмах ещё растеряем. Ждёт ведь четвероногая…
— Не растеряем! Светло как в Первомай, — смеялся Кофтиков.
И, в самом деле, десятки ракет взлетали в воздух, как праздничный фейерверк.
— И музыка гремит, — шутил Иголкин.
Они шли обратно, и каждый нёс по большой охапке сена. Они были рады, что одурачили немцев.
Но больше всего была рада лохматая лошадка! Она потянулась было к сену.
— Стой! — приказал Будицкий и стал перетрясать сено. — Хочешь со свинцовой начинкой? Зубы поломать? Он заботливо вытряс из сена застрявшие пули. — Теперь ешь!
И лошадка ела и ела хрустящее сено, и съела столько, что снова стала круглой.
Больше всего на свете Дуся любила сказки. А особенно сказку про трёх богатырей, как они сражаются с тёмными злыми силами: Кощеем Бессмертным, Соловьём Разбойником, Змеем Горынычем, Лихом Одноглазым, Идолищем Поганым — и защищают родную землю. Разных злодеев и врагов всегда много, но богатыри неизменно должны их побеждать! Это была длинная-предлинная сказка, которой уже много сотен лет. Дуся часто рассказывала её детям. Она работала руководительницей в детском саду. В группе, за которую она отвечала — совсем малыши, мало кто умел считать до пяти и десяти. А «сотни лет» они и представить себе не могли!
Дуся любила детей. Её подопечными были двадцать пузатеньких ласковых малышей. Иногда они шалили. Иногда дрались, особенно мальчики… Но стоило Дусе начать им рассказывать сказки, как они раскрывали рты, словно вытащенные из воды рыбки, и готовились слушать её хоть до самой темноты. А рассказывать сказки Дуся очень хорошо умела, особенно про сильных и смелых.
Дуся — маленькая, толстенькая, ласковая, но очень упрямая. Она была комсомолка и дала слово, что выучится на медсестру. Вдруг война будет? Тогда её на фронт возьмут.
Дуся сдала все зачёты на пятерки. И ей дали серенький военный билет с Красной Звездой, как военной медсестре.
А когда началась война, Дусе выдали шинель, сапоги и большую санитарную сумку и отправили на фронт.
Родных у Дуси не было. Она перецеловала всех своих малышей и как Кот-в-сапогах загремела к двери. Она торопилась уйти, потому что очень разжалобилась и боялась заплакать. А плакать настоящей медсестре было нельзя!
И вот Дуся попала на войну.
Война шла очень страшная. Бросали бомбы самолеты. Рвались снаряды. Визжали мины. Они летели с таким шипением и свистом, будто летели ядовитые живые змеи. А когда падали, разрывались на сотни мелких кусков и очень долго не остывали. А если попадали в воду, шипели как раскалённые угли.
Дуся очень боялась, чтобы кого-нибудь не ранило. И так боялась за других, что сама забывала испугаться.
Но на войне столько всего трудного! Во-первых, Дуся не умела как следует заворачивать портянки и сразу быстро стёрла пятку. Во-вторых, такими тяжёлыми были противогаз и сумка! Просто плечо ныло.
Делали большие переходы пешком, и Дуся иногда представляла себе, что вот сейчас она упадёт, не сделает больше ни шага. Но почему-то именно в эту минуту объявляли привал, и Дуся, забыв об усталости, возилась у костра и кричала, чтобы не пили сырой воды.
А потом бойцы заметили, что Дуся прихрамывает, и научили её обращаться с портянками. Дуся окрепла и уже не уставала от ходьбы.
А потом начались бои. И вот тут-то и произошёл тот случай, о котором мне хочется рассказать.
Часть Дуси защищала Ленинград. А на Ленинград шли тысячи немцев. Ползли немецкие танки. Летели самолёты. Стреляли пушки. И танков, и самолётов, и пушек у немцах в то время было больше, чем у нас. Словно все тёмные и злые силы, с которыми сражались богатыри из Дусиной сказки, разом набросились на нашу страну.
Справа прорвались немецкие танки. Слева скопилось много пехоты. Пока Дусина часть билась с пехотой немцев, танки обошли кругом. Дусина часть попала в окружение.
Это оказалось очень неожиданно и страшно. Оставили деревушку и свернули с дороги в лес. Стояли в сосновом бору с сизыми соснами. Под ногами хрустел белый мох. И густым ковриком краснела брусника. А по дороге между деревьями было видно, как проходят немецкие машины.
Бой шёл упорный. Дуся то перевязывала раненых, то таскала из канавы воду для пулемёта, а под конец стала набивать пулемётные ленты — это она умела.
— Дуся! — вдруг окликнул её лейтенант. Дуся встала с колен и подошла к лейтенанту.
— Будем прорываться, — сказал лейтенант. — Где ваши комсомольские списки и бланки?
— Здесь, — показала Дуся на сумку.
— Могут перехватить. Нельзя, чтобы они попали к немцам. Надо закопать в землю. Потом вернёмся и отроем. Идёмте.
В руках он тоже держал папку с документами и сапёрная лопатка.
Они перескочили канавку и вошли поглубже в лесок. Около дуплистой старой сосны лейтенант свернул в сторону.
— Запомните эту сосну, — сказал он Дусе. И она кивнула в ответ.
Они вышли на полянку. Здесь сосны были редки, и солнечные пятна весёлым узором лежали на мху. Возле большой ели торчал подгнивший пень. Около него находился высокий муравейник, вокруг деловито сновали его рыжие хозяева, лесные муравьи.
— И этот пень запомните, — сказал лейтенант. — Да и муравейник тоже.
Они выкопали яму и спрятали туда папки, завернув их в брезент.
— Не забудете, где? — спросил лейтенант.
— Нет! — уверенно ответила Дуся и вернулась к пулемёту.
Немцы шли в атаку шестой раз за этот день. «Надо продержаться до темноты. А когда стемнеет — будем прорываться», — взволнованно думала Дуся.
Но всё вышло иначе.
Ещё днём сумели вырваться из окружения и добраться до своих два разведчика. К вечеру подошло подкрепление. Сразу стали выбивать немцев с дороги и из деревушки. Бой тянулся всю ночь до рассвета.
А утром ранило лейтенанта. И когда Дуся его перевязывала, он сказал:
— Сходите за документами. Мне не встать…
— Хорошо! — кивнула Дуся.
Она вышла из деревушки на дорогу. Дорогу было не узнать: вся она изрыта воронками. Дуся свернула в лес, но лес после боя тоже оказался неузнаваем. Много деревьев свалено. Белый мох вырван вместе с песком. Кусты брусника раздавлены широкими следами гусениц.
Дуся перепрыгнула канаву и пошла прямо — там лежали свороченные сосны, но дуплистой сосны между ними почему-то не было. Дуся свернула влево — там торчали обгорелые пни, и вся земля стала чёрной от пожара и была ещё горячей. Пней-то много, но непонятно, который из них тот самый? Полянки, похоже, уже не существовало. По крайней мере, так подумала взволнованная Дуся. Она поспешила направо — там стояли сосны, белел смятый мох, но нигде не видать гнилого пня у ёлки. Дуся повернула назад — между уцелевшими стволами уже просвечивает дорога. Ни пня, ни полянки здесь тоже нет.
Дуся испугалась.
В первый раз её попросили что-то сделать. А она — что? Что скажет она лейтенанту? Сосну, пень и полянку. Такого пустяка не могла запомнить! Времени мало, надо скорее вернуться, а как вернуться, если не нашлись документы?
Дуся ещё покружила по лесу. Она очень устала. Она не спала всю ночь. А сейчас жарко! Ноги и плечи невыносимо ныли… Что же делать? Как найти тот гнилой пень?
А ведь надо скорее вернуться! Её ждут.
Дуся внезапно запнулась, упала и больно ушибла коленку. Она захотела встать. Но усталость и груз переживаний внезапно сковали тело. И так больно ей, и обидно…
Дуся всхлипнула и прижалась щекой к горячому колючему мху. Если б она могла, она просто вдавилась бы в землю от стыда и отчаяния.
Слёзы сильно закапали из глаз Дуси, даже сухой мох смок и стал мягким.
И тут внезапно что-то обожгло ей щёку. Дуся схватилась за щёку и поймала муравья. Она с досадой отшвырнула его в сторону и повернула голову набок. И вдруг…
Дусе показалось, что она сошла с ума. Перед её глазами среди мха, который, когда лежишь, кажется высокими серебристыми зарослями, двигалась красная ягодка на тонких ножках.
Сначала Дуся перестала плакать. Красная ягодка на ножках двигалась, качаясь, как маленький красный кораблик.
Потом Дуся протёрла глаза.
Ягодка на ножках шла и шла. Как такое может быть?! Неужели она успела задремать и видит странный сон?
Дуся ущипнула себя за щёку. Попалось как раз укушенное место, и снова стало так больно, что Дуся чуть не взвизгнула. Нет, она не спит!
Но красная ягодка, точно кораблик по волнам, шла и шла себе по серебристым зарослям мха. Дуся широко раскрыла глаза и пригнула голову к самой ягодке. Из-под красной ягодки торчали длинные рыжие ножки.
— Да это ж муравей! — догадалась Дуся. — Это муравей тащит спелую ягодку брусники.
Она немного успокоилась и стала рассуждать. Куда муравей её тащит? Конечно, к себе домой! Конечно, в муравейник.
А ведь муравейник-то был на полянке!.. Может, это муравей из того самого муравейника?! Вдруг Дуся вспомнила: бабушка часто рассказывала ей о природе, о лесе, о том, какие умные бывают муравьи, какие они «семейные» существа, о муравьиных дорожках в лесу… Она успокоилась ещё больше и быстро встала с земли. Всё! Нужно срочно отыскать эту муравьиную дорожку!
Она поглядела вперёд. Вот ещё муравей — с соломинкой. И ещё муравей, со щепочкой. Дуся проследила глазами, куда идут муравьи, и пошла за рыжими тружениками. Она не сделала и шести шагов, как за невысокой разлапистой елью увидела большой муравейник.
— Миленькие! Хорошие! — шептала Дуся муравьям. Это был тот самый муравейник и та самая полянка — просто надо было пройти ещё чуть-чуть, совсем немного. И едва она копнула землю, как сапёрная лопатка поддела хорошо знакомый зелёный сверток. Все папки были целы! Дуся схватила свёрток и, прихрамывая, побежала к своим.
Она сначала решила не говорить, почему задержалась. Сослалась на то, что просто упала и больно ушибла ногу. Передала документы в целости и сохранности. И все стали хвалить Дусю. А Дуся неожиданно выпалила:
— Это муравьёв надо хвалить, а не меня…
— Почему же?! — с удивлением спросили бойцы.
И тогда она потупила глаза и, смущаясь, рассказала про красную ягодку с ножками, которая помогла ей найти спрятанные документы. И про то, что решила, будто видит её во сне. И про бабушку, и про муравьиные дорожки в лесу… Напоследок Дуся неожиданно расхохоталась, а по щекам потекли слёзы. Но лица бойцов оставались серьёзными, никто почему-то не стал смеяться вместе с ней. Они лишь участливо кивали головами, а один пожилой боец, «дед Матвей», как звали его все бойцы, ласково погладил Дусю по голове и прошептал: «Молодец, дочка! Не сробела! Так и надо, никогда не сдавайся!»
“Дотом” он, конечно, назывался в шутку. Это был командный пункт завсклада бензином: здесь он отмечал неполадки, здесь записывал в пропахшую бензином тетрадь ушедшие на фронт литры горючего. Здесь же отдыхал на чудесных самодельных нарах. Дот — был просто-напросто старый фанерный кузов, простреленный, заплатанный и накрытый сверху листом железа.
Сначала зелёный, потом под маскировку покрытый белыми пятнами, потом опять зелёный — он стоял, причудливо-пятнистый и немного косой, но Задумкин был доволен: неплохое прикрытие от дождя, а при обстрелах они вместе с часовым прятались в другом месте — водоёме высохшего фонтана.
Когда батальон перекинули в город, Задумкин сам выбирал место для своего бензосклада. Здесь в садике под деревьями хорошо маскировалось всё хозяйство склада: цистерны, контейнеры и бочки для горючего. Садик был маленький, но пустой, с высохшим фонтаном посередине, и тяжёлое бетонное кольцо водоёма казалось надёжной защитой от осколков снарядов.
Обстрелы были часты. И Задумкин, как и все остальные, принимал их как временную неизбежность. Но он никогда не уходил далеко от склада. — «Мало ли что случиться может! С горючим шутить нельзя!»
Особенно стал тревожиться Задумкин, когда в сером домике возле сада открыли окна, и шумная ватага ребятишек закопошилась в палисаднике. Это был очаг 42-го года, с розовыми сытыми ребятами. Они с завистью глядели на проходящие машины, визжали от радости, если их катал на велосипеде командир батальона, но больше всего интересовал их дот Задумкина — пятнисто-зелёный дом с фанерной дверцей. Однако подойти к нему было нельзя. И дом, и садик оплетены колючей проволокой, а у входа стоит часовой.
Ах, это дом! Сколько глаз впивалось в него, когда ребятишки шли на прогулку — они невольно замедляли шаги, проходя мимо садика, а самые смелые приветствовали Задумкина:
— Здравствуйте, товарищ боец!
— Здравствуйте, ребята! — отвечал Задумкин. Он провожал детей глазами, а потом украдкой доставал из планшета маленькую фотокарточку.
На карточке улыбалась маленькая черноглазая толстенькая девочка, и у неё так блестели глаза и так сверкали зубы, что, казалось, она сейчас скажет:
— Папа, покатай, — как говорила ему, когда ещё они жили в Ленинграде. Теперь же она была эвакуирована из блокадного города, и Задумкин очень без неё скучал.
Задумкин вздыхал и снова прятал фотокарточку в планшет.
Но ему редко удавалось поглядеть на дочку. Непрерывно гудели машины, а в записях требовалась особенная точность — ведь каждый лишний литр бензина значил лишние километры пути машин со снарядами фронту и продовольствием городу.
Так прошло лето.
И вот наступила осень. Ещё было тепло, но деревья стали уже красные и жёлтые. В этот день ушли в рейс почти все машины. А вчера с вечера опустел притихший серый домик — детский сад уехал с дачи.
Непривычно тихо было с утра в садике. Днём вдруг неожиданно начался обстрел района. Снаряды свистели и разрывались, но где-то далеко. Задумкин против обыкновения не пошёл к высохшему фонтану. Как-то тоскливо было в палисаднике без ребят. Задумкин пошёл в свой дот, прилёг на койку и начал читать «Остров сокровищ» — книгу, которую он уже вторую неделю возил с собой, но всё не было времени раскрыть её страницы. Впервые выдался день, когда он мог читать спокойно!
Он прочитал про одноглазого моряка и бурную ночь, такую бурную, что ветер сотрясал все четыре угла дома, а прибой ревел в бухте, достигая вершины скал. Задумкин представил себе и эту ночь, и этот ветер, и вдруг…
Резкий удар свалил Задумкина с койки. Его дважды перевернуло в воздухе. Над головой по железной крыше громыхало что-то. И весь дот подпрыгнул вместе с койкой.
Это было уже не в книге! Книгу вышвырнуло из рук, Задумкина распластало по полу, и когда он попробовал подняться — ему показалось, что у него нет ног. В ужасе Задумкин протянул руки — нет, ноги были на месте, они просто окаменели от страшного удара. И в ту же секунду он понял — этот удар, этот грохот — это мог быть только разрыв снаряда, разрыв там, в садике, где горючее, где дети…
Мысль о детях заслонила всё. Нечеловеческим усилием Задумкин приподнялся и, шатаясь, вышел из дома. Острый запах бензина ударил ему в нос, и первое, что он различил в густом облаке порохового дыма — разбитый на куски фонтан и продырявленные осколками бочки, из которых вытекал бензин.
Задумкин бросился к бочкам. В голове шумело от удара. Он слышал чьи-то стоны, видимо, ранили часового.
Бензин… Пожар… Дети… мелькнуло снова как в тумане, и Задумкин подбежал к ближайшей бочке, переворачивая её дырой кверху.
Он сам не понимал, откуда у него взялось столько силы. Шатаясь, двинулся к следующей бочке. Сверху как град сыпались улетевшие вверх маленькие осколки. Они уже не могли пробить толстых бочек. Если не встряхнёт бензин, если успеть перевернуть ещё три бочки — склад спасён.
Когда Задумкин стал переворачивать третью бочку, к садику уже бежали люди.
— Задумкин! Ты живой? Дорогой мой! — кричала маленькая военфельдшер Дуся, обгоняя всех бегущих.
— Помогай! Переворачивай! — крикнул Задумкин грозно.
И только когда все бочки были перевёрнуты, и весь чудом не загоревшийся бензин спасён, когда перевязали раненого часового, Задумкин вспомнил, что детям не угрожала никакая опасность, что они ведь ещё вчера уехали — только тогда он сразу как-то обмяк и вдруг почувствовал, как нестерпимо болят ушибленные ноги и ломит всё тело, как шумит в ушах.
Задумкина уложили в доте — он никуда не хотел идти иначе. А вечером, когда вернулись с рейса машины, водители пришли проведать товарища.
— Ты расскажи нам, Задумкин, про свои чудеса, — просили они.
— Чудеса тут только в том, что бензин не загорелся. Почему — это я и сам толком разъяснить не могу. А насчёт «дота» — говорил же вам, что мой дот в бою не подведёт! — так оно и вышло.
И во время боёв, и в дальнейшем походе на запад бензосклад Задумкина работает бесперебойно.
Дот Задумкина цел и сейчас. И вместе с Задумкиным на запад едет «Остров сокровищ». — «Хорошая книга! — говорит Задумкин. — Да, видно, до Берлина довезу. Возни с горючим много. Отчётность требуется. Всё читать-то недосуг…»
Наш водитель Кузьмин — большой смекалки человек! Какая бы неприятность ни случилась, какое бы горе ни подошло — он не будет сидеть сложа руки. — «Меня, — говорит, — жизнь выучила духом не падать. Я с малолетства такой».
А с малолетства ему приходилось жить в чужих людях. Семья была — девять человек. Земли мало. Пошёл он в пастухи по найму. Чьих коров пасёт — все его по очереди кормят. Сколько у кого коров — столько дней тот и кормит.
И было в деревне три зажиточных хозяина — по много коров держали. А уж известно: чем богаче человек, тем он скупее, тем крепче за своё добро держится. Не хозяин, а зверь!
Вышло пастуху к Киршенку идти. Киршенок скуп, а бабка Степанида — просто скареда. Спитой чай и то на окошке высушит: «Хоть не для завару, для виду положу». Вот жадина!
Пригнал скот пастушок, а Киршенок сразу в руки чурак суёт — иди лён молотить.
— Ну, Яков, я тебя эти дни кормлю, а ты на меня поработай.
У Якова ноги с устали не стоят, да с хозяином не станешь спорить. Пошел лён молотить. Намолотил. Думает: теперь хоть накормят. Сели за стол — несёт бабка тыкву. Ну, какая это еда?
День прошёл — опять бабка тыкву на обед даёт. И на третий день тыква. Вот заладила одно и то же! На четвёртый день у Якова тыква в горло не лезет. А на пятый день хозяйка говорит:
— Этой тыквы на пять ден хватило. А на огороде ещё другая есть, с той, пожалуй, всю неделю обернусь.
Задумался Яков. Еще четыре дня у старухи жить. А тыква поперёк горла стала! Дождался он вечера — и на огород! В самом деле, тыква огромная, как комод. Такая, что и с места не сдвинешь. Руки-то у Якова девятилетние. Сил нет.
Попыхтел он, но всё-таки управился: уволок тыкву и бросил в болото.
Наутро хозяйка хватилась — нет тыквы. Заголосила:
— Ой, обворовали! Ой, тыкву украли! Побежала по деревне:
— Не видели ли вора? С тыквой никто не проходил? Приметная!
А Яков дома на лавке сидит, молчит и думает: — «Не будешь теперь тыквой кормить!»
Пришлось старухе картошку копать. А Яков и рад. Всё-таки, не тыква!
Так Кузьмин своего добился.
А стал постарше — так свистульками раз всю семью от беды спас. Год неурожайный был. Засуха. Старый хлеб съели. А ни в поле, ни в огороде ничего не растёт, дома ни копейки и взять негде. Другой бы год ягод, грибов набрал, на базар в город свёз, а тут мох — и тот побурел, всё сгорело.
А по весне гончары по реке проезжали. Неделю в деревне стояли. Яков около них тёрся, всё выспрашивал. Вспомнил Яков про гончаров, пошёл на реку, накопал глины, налепил свистулек — да таких занятных — то петушка с хвостом, то человечка на лошадке, то барана круторогого. Налепил, на берегу в яме обжёг, чтобы крепче были, да ещё и раскрасил. Просто загляденье!
А в одну лошадку он для свиста ещё круглый камешек вместо горошины залепил, чтобы с трелью свистела. Забрал свистульки — и на базар, в самую толчею забрался.
— Ах ты, чумовой парень, — на него бабы кричат. — Куда лезешь? Вот тебе уши надерём!
А Яков как дунет в лошадку. Бабы руками развели:
— Это что такое?
— Чудо-скотинка, пара — полтинка, четвертак с носа, пятак с ноги. Купи, помоги! — тараторит Яков. Рассмеялся народ: — Ох, и затейник ты! Золотые у тебя руки!
Кто одну, кто две, кто три свистульки купил. Нарасхват разобрали.
Добыл Яков матери денег.
Разве такой человек пропадёт? И на войне, где другому бы погибель, — он смекнёт, на рожон зря не прёт, всякую беду перехитрит да вывернется.
Попал он на войну шофёром. Добровольцем пошёл. И пришлось ему через Ладогу машины с грузом вести, голодный Ленинград спасать.
А Ладога — озеро. Как на сквозняке едешь. Ни леса, ни дома, снаряды швыряют, да с самолёта бомбят и пулемётами прошивают. Очень злы, что не удалось Ленинград голодом заморить, ведь все пути отрезали, а из-за этой ледовой дороги их немецким планам крышка.
Ну, шофёры — народ отчаянный, а о Кузьмине особая слава шла. Раз за ним самолёт немецкий погнался. А у Кузьмина мотор заглох. Стала машина. Чинить надо, а немец над машиной кружит, из пулемёта стреляет. Так знаете, что Кузьмин сделал?
Как немец над машиною, Кузьмин под машину спрячется, как немец улетит круг делать — Кузьмин вылезет и чинит.
И раз, и два, и три так. А на третий раз уж всё готово было — как нажмёт Кузьмин, как даст большую скорость — только снег как пыль взвился.
Так и ушёл от немца.
Другой раз он из снежного заноса ухитрился сам вылезти, снег машиной растолкать. Но больше всего он прославился тем, как по лошадиной дороге проехал и станцию Дно миновал.
Дело было во время второй военной зимы. Вторую зиму день и ночь шли машины по озеру, везли Ленинграду продукты и боеприпасы. Но зима кончалась. Лёд посинел и набряк. Полыньи и трещины проплешинами пошли. Шофёры сутками из-за руля не вылезали — лишний раз норовят машину через озеро перегнать.
В этот день Кузьмин чуть свет груз взял и перемахнул через озеро. Сдал груз и опять на озеро поворачивает.
— Ты куда? — дежурный спрашивает. — Велено последним рейсом машинам идти. Дорога опасна.
— Да рисовой кашей с молоком ребят накормить надо! Утром только на склад поступила. Не до следующей же зимы оставлять! Утром проскочил, авось и днём проеду.
Видит дежурный: не переупрямить шофёра.
— Смотри только, — говорит, — рыб не накорми своим рисом.
Дали попутного груза немного, и махнул Кузьмин опять через Ладогу.
А лёд совсем ослаб. Солнце сильно греет и глаза слепит. Но опять Кузьмин все полыньи миновал и до склада добрался.
На складе глаза вытаращили.
— С ума ты сошёл? Приказ машины больше не пускать. У берега три пятитонки провалились.
А Кузьмин весь красный, распаренный — жарко ему — руками машет:
— Зря что ли я по полыньям нырял? Грузи скорее, мне репутацию не порти.
Нагрузил Кузьмин машину: мешки с рисом уложил, банки с молоком в ящики поставил. Не одна сотня ребят сыта будет!
Спустился Кузьмин на лёд, а лёд под колёсами подламывается, вода из-под колёс брызжет. Около берега совсем развезло. Взял Кузьмин большую скорость, проскочил по тонкому льду, а дальше и того хуже — трещины шире разошлись, кое-где вода уж поверх льда выступила.
Летит Кузьмин как бешеный, неширокую трещину с разбега перескакивает, где полынья — объезжает. Взмок весь от натуги, но руль крепко держит, только слышит, как подпрыгивает машина на ухабе — ящики с банками за спиной бренчат.
«Ничего, — думает Кузьмин, — хоть вприскочку, а доедут». Добрался до середины озера, тут лёд немного покрепче стал. А потом опять пошло! И чем дальше, тем хуже.
Кузьмин как прирос к рулю, глаз ото льда не отводит — только бы в полынью не заехать!
И вдруг слышит Кузьмин крик. И будто не один человек кричит, а сразу несколько. Глянул Кузьмин вперёд: батюшки-светы! До берега рукой подать — километра три, а на льду — народ. Машин тридцать в воде барахтается: у кого под задними колёсами лёд проломился, кто в озеро носом ткнулся. Водители около машин суетятся, груз вытаскивают, спасатели-эпроновцы* с козлами застрявшие машины из воды тянут.
Регулировщица стоит, Кузьмину флажком машет.
— Не проедешь с грузом. Провалишься.
— Что ты меня торопишь, — отвечает Кузьмин, — дай самому осмотреться!
А остановить машину нельзя — лёд прогибается, как в гору едешь. Огляделся Кузьмин — видит, большая рельса на льду лежит. Наехал задними колесами на рельсу, держит рельса колёса. Вылез Кузьмин и пошёл дорогу смотреть.
* ЭПРОН — экспедиция подводных работ особого назначения.— Куда же ехать?
— Некуда ехать. Полуторки и те проваливаются. А тебе с трёхтонкой направление одно — на станцию Дно. Лучше груз выгружай, пока не утонул.
Глянул Кузьмин на регулировщицу. — «Ишь ты! Вся от ветра сизая стоит, а ещё зубоскалит».
— Подожди, — Кузьмин ей отвечает. — Утонуть всегда можно. Надо дорогу найти.
— Какая ж теперь дорога! Ты посмотри, что делается.
А на льду суматоха. Люди все мокрые, груз вытаскивают, у машин кричат.
Поглядел Кузьмин вокруг и видит: правее, наискосок от берега ледяная полоса горбылём на солнце блестит. Это лошадиная дорога, по которой обозы с пункта на пункт шли. Как раз на третьем километре к берегу сворачивает. Снег кругом стаял, а дорога как нашлёпка на льду горбылём стоит. Неширокая дорога, а снег накатан плотно. Если одним колесом по дороге, а другим по обочине да быстро промахнуть — авось сдержит! Риск большой. Езда — всё равно что в цирке по канату идти. Сорвёшься с горбыля — угодишь головой в озеро…
Ловкостью надо взять. Раздумывать нечего! Вернулся Кузьмин к машине — давай на горбыль править.
Регулировщица испугалась, кричит:
— Куда, леший, едешь!
А Кузьмин — ни слова. Разогнал машину, только вода из-под колес брызжет. С разбегу на горбыль вскочил и на всём ходу по горбылю дует. Левое колесо по льду скрипит, под правым — мокрый снег чавкает…
Летит машина боком, вот-вот сорвётся!
— Стой! — регулировщица визжит.
Да какое тут «стой!» Разве услышишь? Мотор ревёт. Да ещё по привычке Кузьмин гудком рявкает…
И что вы думаете?
Докатил до самого берега, и только где метра два ещё оставалось, там провалился, проскрипел по дну колёсами и на берег въехал.
Въехал, шапочку снял и регулировщице помахал:
— До свидания, дескать, вышло не по-вашему!
И что тут сделалось! И кто тонул, и кто спасал — все в ладоши захлопали. Ведь прямо цирковой номер получился!
Поздравляют Кузьмина: — Удачливый, чорт!
Ну, ему поздравления некогда принимать. Газанул и скорее на перевалочный пункт — мешки и банки сдать. Весь груз доставил!
Вот каков наш Яков Ефимович Кузьмин. При таком характере да смекалке всегда человеку удача будет
