Анна Ахматова и Наталия Дилакторская

Анна Ахматова и Наталия Дилакторская: два невыясненных «почему»

Среди множества имён известных людей, окружавших великую русскую поэтессу Анну Ахматову, незаслуженно забыто имя Наталии Дилакторской. Мы постараемся объяснить причину этого забвения и рассказать о редакторской работы и дружбе Ахматовой и Дилакторской.

Наталия Леонидовна Дилакторская (1904-1989), уроженка Русского Севера (г. Тотьма) – детский писатель, редактор, военный корреспондент, долгие годы и даже десятилетия – хранительница литературного архива Анны Ахматовой 1944-1946 годов. Известно, что в это время они встречались, сотрудничали, их связывала поэзия и дружеские отношения. В архиве Дилакторской сохранились уникальные рукописи Ахматовой тех лет, книги с ее пометками, дарственные надписи, а также отдельные листочки, разборчивым почерком, либо скорописью, где Дилакторская вела записи о встречах и темах бесед. В начале 1946 года встречи и сотрудничество внезапно прервались. По официальной версии, они, живя в одном городе, больше потом ни разу не встречались.

Итак, в отношениях Дилакторской и Ахматовой есть два больших «почему». Первое – почему Ахматова выбрала для редакторской работы именно Дилакторскую, детского писателя, редактора детской литературы, театрального педагога и военного журналиста? Очень даже странно, согласитесь. И второе – почему, по какой причине они, столь активно сотрудничая, вдруг резко прекратили отношения и расстались навсегда.

На эти вопросы мы и постараемся сейчас ответить.

Согласно официальной версии, в 1944 году в Ленинграде Ахматова впервые встретилась с Дилакторской и тут же предложила ей стать редактором своего потаенного рукописного Двухтомника, где должны были быть собраны в хронологическом порядке все ее произведения, начиная с 1909 года. А также отдельно планировалось подготовить к изданию «Поэму без героя». Весьма сложная профессиональная задача. Но что же общего между детской литературой, военной журналистикой – и ахматовскими стихами? Да ничего, как небо и земля. Конечно, мы можем утверждать, мол, Дилакторская отличалась глубокой порядочностью, иными замечательными человеческими качествами… но, простите, никакой роли не сыграет добрый, порядочный и хороший человек, будь он хоть самим ангелом во плоти, если он не умеет работать с такого рода текстами. Тут в первую очередь нужен профессионал. Так по какой же причине Ахматова сделала столь странный выбор? Вряд ли это был всплеск эмоций либо какое-то интуитивное озарение. Скорее всего, поэтесса просто что-то еще знала о профессиональном уровне и прошлом Наталии Леонидовны.

В ахматовском архиве Дилакторской, в числе рукописей 40-х годов и более поздних, бережно хранился небольшой листочек 20-х годов, вырванный из старой записной книжки. Читаем: «Июль 1928. АА просит написать ОА о ФК. Прихожу. Разговор об искренности в литературе. Читает Байрона и Китса – не в силах читать сов. литературу. Разговор о Б - Лавр. А. [А.И -?]. [неразб.] Толст – недобросовестен, Пиль – тоже, но Б. Лавр. просто пошляк. О Маршаке и уборной, о сестре Стези. Хорошо, когда Стери и Шкловский – преступление о себе, но Б. Лавр – идиот. О Евг. Зам. о Горьком в [неразб.] и Пастерн. О фельетоне – «розовые комсомолки» – «дама, приятная во всех отн. и просто приятная».

Листочек из архива, 1928 год.

Итак, если АА – это Анна Ахматова (а кто же еще?), то тогда кто такие ОА и ФК (причем, Ф записана через фиту)? По мнению Т.А. Гордеевой, музейного работника из г. Люберцы, к которой я обращалась за помощью в расшифровке записи, «если дата в записке 1928 год, то, возможно, Ахматова (АА) просит Дилакторскую написать Ольге Афанасьевне Глебовой-Судейкиной (ОА) о смерти Федора Кузьмича Сологуба (Ф-фита К), — он умер в декабре 1927 года. В это время О.А. уже в Париже».

Следовательно, запись позволяет судить о встрече Дилакторской и Ахматовой еще в 20-е годы, при общем их знакомстве с Федором Кузьмичом Сологубом. Эта версия кажется вполне убедительной, учитывая, что Дилакторская, лично знавшая Сологуба, сама планировала написать воспоминания о нем, называла его «человеком больших страданий» и отмечала, что тот посвятил ей стихотворение (запись Н.Л. Дилакторской о Сологубе – план несостоявшейся или не сохранившейся в рукописи книги хранится в домашнем архиве автора статьи). Логично представить, что встреча и беседа с Ахматовой (фраза «Прихожу») могла быть только в Фонтанном Доме, где Ахматова проживала, ведь разговор был с глазу на глаз. Ахматова читала английских поэтов. Дилакторская, с детства знавшая в совершенстве три иностранных языка (данный факт подтверждают ее дневниковые записи, ныне хранящиеся в Тотемском краеведческом музее), имела в домашней библиотеке книги любимых поэтов; ее мать, Людмила Васильевна Дилакторская, знавшая четыре европейских языка, была преподавателем, играла на фортепиано и имела прекрасный оперный голос (впоследствии она была репрессирована и уничтожена советской властью в Гулаге). Наталия получила в Тотьме блестящее образование – вот вам и юная девчушка из провинциального северного городка! Ученица Маршака, занимавшаяся переводами, писавшая «взрослые» стихи, любовную лирику. Они могли встречаться с Ахматовой на Сологубовских вторниках и принимать участие в литературных дискуссиях. Логично?

Проходит время. 1944-й год. Ахматова неожиданно встречает Наталию Леонидовна, ту самую юную поэтессу и собеседницу (на момент кончины Сологуба Наталии было всего 23 года). Но теперь перед ней уже совершенно другой человек. Дилакторской за сорок, она офицер Советской Армии, в военной форме и с орденом на груди – да, детская поэтесса была на Ленинградском фронте. Это очень уважаемый для Ахматовой статус. Ранение на передовой, она хромает и вынуждена ходить, опираясь на трость.

Посмотрим теперь на запись 1944 года. Она сделана скорописью и, к сожалению, однозначно определяются не все слова. Но основное разобрать удается. «[Когда - ??] я [неразборч.] увидела Ахматову, меня поразила гордая посадка головы, величественн… [простота - ?] движений, умный, немного ушедший в себя взгляд. На фоне [неразборч.] [в столовой союза - ? ] [неразборч.] она выглядела лебедем, попавшим в [неразборч.] Нас [познакомил -?] [неразборч.]. Через некоторое время Ахматова [неразборч.] [увидела -?], что мне хотелось прочесть ей свою поэму, подошла ко мне и увела к себе» (архив ИРЛИ РАН).

Отрывок, даже в таком несовершенном виде, говорит о многом. Если бы они раньше никогда не встречались, то желание Ахматовой – поговорить один на один с некой литературной дамой, с которой ее только что кто-то познакомил, и послушать поэму, сочиненную детским писателем и военным корреспондентом – кажется весьма неправдоподобным. Понять творческий уровень поэта невозможно за пару минут беседы без чтения стихов, нужно все-таки хорошо знать человека раньше, чтобы так доверительно с ним общаться. Что же читает Дилакторская Ахматовой? Есть только одно ее произведение, именуемое поэмой, это неизданная поэма «Последний перевал», запрещенная к изданию советской цензурой. Поэма сохранилась в рукописи (архив ИРЛИ РАН). Претензии к ней были – слишком мало политики…

Итак, Дилакторская доверила Ахматовой очень тонкую нотку души – прочитала ей свою неизданную поэму «Последний перевал», которая вызвала большое волнение в душе Ахматовой. Это зафиксировано в записях-воспоминаниях, и мы надеемся, что читатели когда-нибудь увидят поэму изданной. Приведем эту запись: «Я следила за лицом Ахматовой. И меня поразило: странная волна охватила ее на главе о характере чекиста. Это не было минутное волнение, а шло какое-то мучительное воспоминание. Потом она овладела собой. Но вообще была взволнована. После разбора поэмы (я рассказала о причине, побудившей меня прийти к этой теме (о смерти матери) возник очень откровенный разговор о судьбе, смерти, любви и т.д.

Потом Ахматова читала мне свою поэму. Показала письма с фронта и письмо Пастернака. Подарила фото (это было 21 августа 1944 г.) И я почувствовала, что чем-то я завоевала ее доверие. Повторяюсь: это не было ошибочным. Как очень обидчивый человек (а это несомненно) и человек [чуткий -?] при этом, она еще чувствовала всю искренность моего восторга перед ней» (архив ИРЛИ РАН).

Анна Ахматова. Дарственная фотография.

Мы знаем, что Анна Ахматова обратилась в 1944 году к Наталии Дилакторской с просьбой о работе над составлением двухтомника ее стихов и подготовкой к печати «Поэмы без героя». Наталия Леонидовна подходит к вопросу серьезно, анализирует творчество Ахматовой, делает выводы, беседует очень откровенно, вызывая ее на ответное чувство дружеского доверия. «Самым интересным моментом в редакционной работе с автором – для меня настолько угадать или интуитивно почувствовать самые больные вопросы творчества и жизни человека, чтобы он почувствовал себя с одной стороны совсем безоружным, с другой – видел во мне психологическую опору: раз все понятно – скрывать нечего – и тут начиналась грань бесконечного доверия.

Этот момент наступает во взаимоотношениях с Ахматовой. Я веду себя как свирепый редактор, которому все дозволено говорить. Это ее обескураживает. Удается ли мне добиться моей личной цели – абсолютной «исповеди» – не знаю, но меня «допускают» все глубже и глубже». (из архива автора статьи).

На одном из листочков-записей, где Дилакторская анализирует творчество великой поэтессы, приведены цитаты из статьи Николая Гумилева в журнале «Аполлон», 1914 г., и сделан оригинальный вывод. Приведем часть этой записи: «Она никогда не объясняет, она показывает». «Протертый коврик, стертые каблуки, выцветший флаг». «Ахматовой, чтобы полюбить мир, нужно видеть его милым и простым». «Итак, с самого начала боль, тоска, смерть, а вместе с тем – красота», – подводит итог Дилакторская. И далее замечает: «Ведь в эти годы Вяч. Иванов писал: – Отвергший Голубя ступень/В ползучих наречется Змиях…» (архив ИРЛИ РАН). Таким образом, Дилакторская намекает на то, что Ахматова не отвергала в своем творчестве «Голубя ступень…», и поэтому ее стихи, несмотря на печальные и трагические нотки, устремлены к красоте и свету, христианскому восприятию окружающего мира. Здесь и нужно искать характер ее авторского подхода. Для того времени – весьма смелый намек! И уже в наши дни в одной из лекций выдающегося богослова современности архимандрита Ианнуария (Ивлиева) мы находим подтверждение этой мысли. «Сочинения Ахматовой очень религиозны, – утверждает о. Ианнуарий. И поясняет, почему. – В аду Гражданской войны, ужаса и репрессий ее не покидает ощущение всепронизывающего божественного света».

Та глубокая доверительная беседа с Ахматовой в 1944 году началась именно после прочтения отрывков из «Последнего перевала» Дилакторской. Потом, как было сказано, Ахматова в ответ читала ей свою поэму (а это могла быть только «Поэма без героя»!), они увлеченно беседовали на иные литературные темы.

Наверное, наши рассуждения убедительно позволили внести ясность в разгадку первого «почему». Но остается второе, и мы постараемся ответить и на него.

Ахматова и Дилакторская встречались в обществе других людей, общих знакомых, но работали всегда вдвоем, без свидетелей. Они созванивались и договаривались о встрече либо на Кировском, дом 26/28, где жила в большой коммунальной квартире Наталия Леонидовна, либо в Фонтанном доме.

Дарственная надпись на книге

Записи о встречах, хранящиеся в архиве ИРЛИ РАН и домашнем архиве автора этой статьи, позволяют восстановить хронологически день и год, тему и место встреч. По сохранившимся воспоминаниям, общими друзьями были Л. Будогоская, Л. Шапорина, Е. Данько, Е. Манизер, Н. Войтинская, Т. Вечеслова, В. Саянов, Ф. Раневская и многие иные деятели культуры.

Фрагмент записи (архив ИРЛИ РАН)

Отношения между некоторыми дамами были подчас далеко не дружелюбными. Так, Шапорина заглазно обвиняет Ахматову в причастности к гибели семьи Данько, эвакуировавшейся по ее совету. Сообщает Дилакторской, что, мол, Ахматова (разговор Шапориной и Ахматовой шел в присутствии Манизер) хотела, чтобы Ленинград покинуло максимальное количество жителей («Надо уезжать. Придет немец – будет крошево»). Что Ахматова считала всех не эвакуировавшихся блокадников ненормальными, виновными в голодной смерти тех ленинградцев, кому не достался паек. Приведем фрагмент записи:

«Здесь Шапорина, продолжая винить Ахматову, рассказала, как она с ней встретилась после возвращения Ахматовой из эвакуации. Она ей говорила, что слишком много тел умерших. И в гибели их повинны те, кто не уезжал из Ленинграда. Если бы осталось совсем мало народу, столько не погибло бы. При этом Ахматова считала, что мало кто из тех, кто жил здесь, остался нормальным. Эти слова Шапорина приняла на свой счет и очень обиделась. Об Ахматовой Шапорина говорила раздраженно, возможно, что ей зря дали медаль «За оборону Ленинграда» (архив ИРЛИ РАН).

Достоверны ли были эти слова? Ведь не менее резкое суждение сама Ахматова выражает в адрес Веры Инбер, называя ее «стервой», неправильно излагающей в своем дневнике трагические события блокадного времени («А.А. очень взволнованно говорит, Вам тоже показалось странно? Эта стерва не имела право писать так! Вы читали?»). Характерно, что Дилакторская, которая потом сама стала мишенью для несправедливых и надуманных сплетен Шапориной, пыталась по горячим следам выяснить, говорила ли Ахматова те ужасные слова про ленинградцев. Убеждается с радостью, что этих слов Манизер как собеседница разговора, не помнит.

В одном из листочков находим такую запись Дилакторской об Ахматовой: «Самым интересным было, как она (лежа больная), возмущалась, что ее не включают на дежурство в Агитпункте, что она хочет работать как все» (архив ИРЛИ РАН).

Читая записи встреч, мы постоянно видим искреннее, доброе и теплое отношение Дилакторской к Анне Андреевне. В долгом тяжелом ожидании, вернется ли сын Лёва с войны, Ахматова ужасно страдала и переживала. Сохранилась запись встречи с Ахматовой в Шереметьевском саду. Анна Андреевна очень бледна, сын на фронте, писем давно нет. «Я жду худшего, – говорила она. – Я все должна испытать…» Она почти уверена, что сын погиб, и произносит с горечью фатальную фразу, как бы заранее смиряясь со страшной потерей, словно примеряя ее на себя – и в ответ слышит слова утешения и надежды. Глубокое сострадание и поддержка Наталии Леонидовны помогли справиться с тяжелым порывом души (архив ИРЛИ РАН).

Интересна также запись о ночи, проведенной в обществе Исайи Берлина. Мы узнаем благодаря Наталии Леонидовне детали общения сэра Исайи с Ахматовой, о которых еще никто не знает. То, что он рассказал ей об Англии и Америке, то, что Ахматова не позволила «англичанину затопить русскую печку», о легком флирте и долгой бессонной ночи, проведенной в интересной беседе. Потом был разговор-обсуждение той встречи: «Её очень интриговала причина долгого сидения (2-й раз). Как мог такой воспитанный человек забыть все правила приличия?

Я сказала ей, что я думаю. Она стала смеяться и возмущаться, говорить, что я всегда идеализирую людей. А потом достала свой заветный кожаный коробочек (так в оригинале – прим. автора), где лежат всякие ее сувениры, и показала три:

1. Фотографию красавца.

2. Истерическую надпись на клочке бумаги, которую ей подарил в Ташкенте сосланный скрипач Кауфман.

3. Шуточные рисунки со стихами, посвященными ей – шуточное объяснение в любви, которое тоже было в Ташкенте (Иосиф Ш.)

Из этого я заключила, что моя догадка верна, и ее очень трогают проявления чувства поклонников всех человеческих категорий» (архив ИРЛИ РАН).

Дилакторская любит подмечать детали. Есть описание Ахматовой тех лет: «Прохожу в ее комнату. Чисто. Садится с ногами в продавленное кресло, закрытое золотистым сюзанэ. Курит. Сидит в ветхом черном шелковом халате с серебристым драконом на спине» (архив ИРЛИ РАН).

Как мы видим из этих записей, Ахматова остается человеком несломленным. Несмотря на отчаянные переживания за сына, она старается сохранить чувство внутреннего достоинства. При этом в ней живет образ настоящей женщины, склонной к флирту, она любит говорить о своих поклонниках, хранит подарки и знаки их внимания, метко иронизирует, имеет даже склонность к самолюбованию – но не терпит лжи и искажения фактов, касающихся трагедии войны, она готова, даже будучи тяжело больной, защищать страну вместе с другими людьми. Сплетницей (в отличие от Шапориной) ее никак не назовешь. Но на первом месте для души поэтессы стоит, конечно, ее литературный дар и необходимость работы над бессмертными произведениями, чтобы сохранить их для будущего.

Работали они так: Наталия Леонидовна записывала под диктовку Ахматовой ее стихи карандашом, скорописью, потом обводила их чернилами (у нее было перо и старинная китайская чернильница), затем стихи начисто, четким красивым почерком записывались в Двухтомник, в хронологическом порядке, начиная с 1909 года и заканчивая 1945-м. Иные стихи переписывались из книг (они сохранились в архиве, с ахматовскими пометками и датами). Текст «Поэмы без героя» был машинописным, в нем также много ахматовских пометок цветными карандашами, комментариев и правок. Поэма перепечатывалась Дилакторской на пишущей машинке, и готовился черновой макет издания, по которнию сейчас можно судить, каким Ахматова хотела видеть издание своей бессмертной поэмы (архив автора статьи).

«Поэма без героя». Рукопись 1945 г.

Известно, что в двухтомнике сочинений Ахматовой, вышедшем под редакцией М. Кралина в 1990 г., приводится около 30-ти неизвестных ранее стихотворений поэтессы, взятых из рукописного Двухтомника Дилакторской, а также уточнены некоторые датировки. Материалы архива предоставляла Михаилу Кралину после кончины Наталии Леонидовны семья ее брата, профессора Николая Леонидовича Дилакторского (деда автора этой статьи), и Кралин выразил в книге благодарность Станиславу и Майе Дилакторским.

Двухтомник рукописный

Стихи и комментарии увидели свет, а вот «Поэма без героя» в версии 1945 года еще не известна читателю, как не издавался и этот задуманный Ахматовой Двухтомник стихов.

Так почему вдруг прекратилось их общение? До сих пор остается невыясненным этот второй и очень важный вопрос. Согласно дневниковым записям Шапориной, цитируемым Романом Тименчиком, Ахматова, мол, обиделась на Дилакторскую за «приглашение и билеты на казнь». Однако несложно убедиться в том, что это полный нонсенс, речь шла не о казни – таких билетов просто не существовало. На самом деле говорилось об известном судебном процессе над фашистскими палачами, на который приходили, в числе прочих, и многие деятели культуры. Вероятно, по какой-то внутренней причине Ахматова на процесс идти не хотела и как-то резко ответила. В записях Дилакторской действительно отмечены факт размолвки и слова о процессе. Вот запись от 1945-46 гг. (приведем ее полностью): «У Анны Андреевны я была дважды – 29 декабря и 9 января. 29 декабря была очень неудачная для меня встреча, т.к. АА трижды мне солгала и допустила бестактность, очень меня оскорбившую. Поэтому разговор был очень напряженным. Касался он 1) билета на процесс в Выб. Д. Культ. 2) Фрейда и подсознательного в творчестве; 3) Творческих возможностей АА и ее будущего; 4) дочери Инбер и материала для информбюро; 5) чтецов как интерпретаторов поэта.

9 янв. АА начала с извинения,